Чтение онлайн

Наряду с искренним стремлением помогать другим, особенно присущим россиянам и американцам в силу их природной щедрости и склонности к мессианству, причиной такого самовосприятия является фундаментальный эгоцентризм человека. Люди, несмотря на свой цинизм и материализм — или скорее компенсируя их, — хотят видеть себя добродетельными и альтруистичными. Просветленные части человеческого сознания искренне, а эго — ради собственного облагораживания и оправдания одинаково стремятся к высшим идеалам, к служению добру. «Мы стремимся изменить восприятие причинно-следственных связей таким образом, чтобы оно защищало наше чувство собственного достоинства», — пишет Роберт Джервис. [165]

Важным во внешней политике аспектом самовосприятия является убеждение, что другие понимают, что актор, человек или государство, не представляет угрозы. Поскольку руководитель склонен верить в добродетельность своих намерений и далеко не всегда представляет себе воздействие своих решений на других, он предрасположен считать, что если вдруг его действия нечаянно нанесли ущерб другим, то те поймут их неумышленность. Другие же в это время преувеличивают спланированность и искренне убеждены, что если кто-то нанес им ущерб, то это было его целью. Отношения между Советским Союзом и Соединенными Штатами на протяжении десятилетий холодной войны и по сегодняшний день иллюстрируют такой тип мышления.

Существенная часть восприятия разворачивается на неосознанном уровне, причем это касается и таких, казалось бы, логических процессов, как категоризация. Реакции и поступки людей, в особенности масс людей, иногда выглядят так, словно те действуют против собственной выгоды, руководствуясь скорее неосознаваемым инстинктами, чем логикой и здравым смыслом.

Для человеческого сознания в любую эпоху характерны два набора познавательных средств: рациональное и иррациональное, мифологизированное мышление. Там, где рациональное сознание оперирует анализом, логикой, сравнением, поиском различий, проверкой информации и рефлексивной ревизией собственных оснований, у бессознательного работают аналогия, отождествление, эмоция, нечувствительность к противоречиям, образ, синтез. Среди последних значимо отсутствует рефлексия, что способствует бесконтрольности его существования.

Сочетание мифа и логики является исконным свойством человеческого сознания и существует там, где имеются хотя бы две не до конца взаимопереводимые системы. [166] Зигмунд Фрейд раскрыл суть функционирования «личного бессознательного»; его последователь Карл Юнг исследовал групповую форму этого явления, введя в научный оборот категорию «коллективного бессознательного».

Бессознательное самым активным образом участвует в культурно-политическом конструировании реальности. Там, где человеком не руководит сознание, им руководит неподконтрольное ему бессознательное. В момент поступления новой информации рациональных форм ее описания нет, ибо создание и распространение знания занимает время. В этот временной промежуток, пока рациональной интерпретации еще не существует, бессознательное предъявляет свою версию. Вакуум понимания заполняется тем, что есть: вечными, традиционными смыслами, предшествующими образами и интерпретациями — всем, что кодируется в культуре глубже, было испытано временем, в чем сложно ошибиться. Таким образом, получая возможность интерпретировать принципиально новый элемент или систему, еще не имеющую своего описания, человек извлекает из прошлого известные ему старые схемы и образы и водружает их на новом историческом уровне.

Бессознательное также активизируется, когда обстоятельства ставят человека или нацию лицом к лицу с тем, чего он категорически не желает видеть: с неприятным, со страшным, со сложным и непонятным. Сознание стремится избежать таких некомфортных и болезненных для себя ситуаций, пропустить мимо и стереть из памяти. Но, как точно формулирует это Ольга Крокинская, «то, о чем мы не хотим думать, будет „думать“ за нас». [167] Люди склонны опасаться того, чего они не знают или не понимают. Бессознательное в качестве быстрого решения выдвинет образ врага, декорирует его устрашающими чертами — и еще до того, как сознание объективно проанализировало опасность, враг готов.

Стереотип, аккумулирующий некий стандартизованный коллективный опыт и внушенный человеку в процессе обучения и общения с другими, помогает ему ориентироваться в жизни и направляет его поведение. Роль стереотипов в механизме познания носит двойственный характер. С одной стороны, стереотипы значительно упрощают процессы познания и творчества, позволяя широко использовать имеющиеся знания и навыки, а с другой — они же ограничивают возможность познания нового, выходящего за рамки привычных понятий или противоречащего им.

Впервые термин «стереотип» был введен в общественные науки в 1920-е годы XX века в США, когда возникла необходимость изучения и объяснения законов функционирования массового сознания. Основателем концепции стереотипного мышления и поведения (а также общественного мнения) стал Уолтер Липманн. Он описывал стереотипы как упорядоченные, схематичные, детерминированные культурой «картинки мира» в голове человека, которые экономят его усилия при восприятии сложных социальных объектов и защищают его ценности, позиции и права.

Липманн выделил две важные причины, которые оказывают влияние на формирование стереотипов. Первая причина — использование принципа экономии усилий, характерного для повседневного человеческого мышления и выражающегося в том, что люди стремятся не реагировать каждый раз по-новому на новые факты и явления, а стараются подводить их под уже имеющиеся категории. Вторая причина — это защита существующих групповых ценностей.

Юрий Левада называл стереотипы готовыми шаблонами, «литейными формами», в которые отливаются потоки общественного мнения. В отношении роли социальных стереотипов Левада выделял их действие в тех ситуациях, когда сложное явление упрощается до знакомого и привычного образца, взятого из арсенала исторической памяти, известного чужого примера — вплоть до мифологических схем. «Опознание (отнесение к известной схеме) в таких процессах, очевидно, заменяет понимание. В то же время стереотип может выступать и в качестве руководства к действию: люди не только опознают привычные образы, но и стараются следовать им, чтобы быть понятыми другими и собой».

Люди с легкостью проявляют готовность характеризовать обширные человеческие группы огрубленными и пристрастными признаками. Такая категоризация отличается стабильностью в течение очень длительного времени. Социальные стереотипы в некоторой степени могут изменяться в зависимости от социальных, политических или экономических изменений, но этот процесс происходит крайне медленно. Стереотипы становятся более отчетливыми и враждебными, когда возникает напряженность между группами. Они усваиваются очень рано и используются детьми задолго до возникновения ясных представлений о тех группах, к которым они относятся. Социальные стереотипы не представляют большой проблемы, когда не существует явной враждебности в отношениях групп, но их в высшей степени трудно изменить и управлять ими в условиях напряженности и конфликта.

Вряд ли есть необходимость упоминать, что американское восприятие России состоит почти исключительно из стереотипов.

Фундаментальный дуализм человеческой природы задает неминуемую двойственность мышлению, восприятию, мировоззрению, образу. Все характеристики существуют парами: белое — черное, добро — зло, мир — война. Аналогичным образом люди видят и самих себя: я — другой, мы — они, свои — чужие. Советско-американское противостояние ярким образом воплотило этот дуализм, закрепив его идеологией и наполнив каскадом политических, социальных, культурных формул: «демократия» — «тирания» («деспотизм», «авторитарность»), «свобода» — «тоталитаризм», «права человека» — «попрание прав человека».

Национальные особенности развивались по мере того, как народы дифференцировали себя от других по признакам языка, религии, традиций, идеалов, истории. Для того чтобы сформулировать, что он есть, человеку нужен «другой», который бы воплощал все, чем не является он сам. Самюэль Хантингтон выстраивает следующую логическую цепь. Национальная дифференциация подразумевает сравнение: чем «мы» отличаемся от «других». Сравнение, в свою очередь, влечет за собой оценку: «наше» лучше или хуже «другого»? Эготизм группы и потребность оценивать себя положительно чаще всего приводят к заключению, что «наше» лучше. Далее появляется стремление убедить в своем превосходстве «другого», и соревнование ведет к антагонизму. Начальные, возможно несущественные, различия преувеличиваются для того, чтобы более четко отделиться от «другого», и противоречия растут вширь и вглубь. Под становящиеся фундаментальными противоречия подводится теоретическая основа — идеология, лепится изощренный образ демонического «другого» — и враг готов. [168]