Чтение онлайн

Советский «эксперимент» представлял собой альтернативу, великого «Другого», по отношению к которому государства должны были определить себя. Одни видели в победе большевизма над капитализмом реализацию своих идеалов, и сторонники СССР объясняли проблемы, недостатки и преступления сложностью установления кардинально нового строя и издержками царистского прошлого. Социалистическое государство казалось угрозой, объясняли они, только потому, что мир к нему был настроен враждебно и представлял в качестве врага. Пример СССР был привлекательным как для рабочих и профсоюзов, так и для интеллектуальной и культурной элиты. Британский консерватор, аристократ и премьер-министр Великобритании в 1957–1963 годах Гарольд Макмиллан описывал коммунизм как «странное, извращенное кредо, обладающее нездоровой притягательностью как для самых примитивных, так и для самых утонченных обществ». [206]

В теории идеалы коммунизма удивительным образом перекликались с американскими идеалами: Октябрьская революция вершилась во имя тех же ценностей, что и американская, — за свободу, равенство, справедливость, против диктата угнетателей — царя в России, британского короля в случае Америки. Практические достижения советского строя — социальная обеспеченность «от колыбели до гроба», гарантия трудоустройства, всеобщее образование и гарантированное медицинское обслуживание — подтверждали осуществимость этих идеалов. Известный журналист Линкольн Стеффенс по возвращении из Советского Союза в 1921 году декларировал: «Я был в будущем: оно работает».

Однако в Америке коммунизм часто служил скорее лишь удобным названием для выражения радикальных волнений в обществе. Убежденных приверженцев социализма и коммунизма в США было гораздо меньше, чем в Европе с ее давней и устойчивой социалистической традицией: в свои лучшие времена, в конце 1930-х годов, Коммунистическая партия США насчитывала около 100 000 членов. Социализм в Америке существовал не столько как серьезная, реализуемая альтернатива либерально-демократическому капитализму, сколько как площадка для критики своего правительства и выражения радикальных протестных убеждений. Социализм, и тем более коммунизм, не мог представиться осуществимой реальностью в системе двухвековых политикокультурных идеалов Америки. Ключевые составляющие коммунизма — государственная собственность, однопартийная система, отсутствие личных свобод — настолько противоречили американской культурно-политической сущности, что могли ассоциироваться только с подрывной деятельностью.

Сегодня самое лучшее, на что Россия может рассчитывать в Америке, это наиболее близкое к своей реальности видение положения дел. Таким видением обладают единицы. Наиболее верные и объективные оценки ситуации в России дают глава Центра Никсона в Вашингтоне Дмитрий Саймс, директор Института Кеннана Блэр Рубл, часто цитируемые в этой книге Стивен Коэн и политолог Анатоль Ливен, и его брат историк Доминик Ливен. [207] Политическая и историческая проницательность и чуткость братьев Ливенов удивительна; возможно, частично она объясняется их фамильной российско-британской историей: «дети и жертвы» сразу двух империй, поколения Ливенов были участниками и свидетелями многих важнейших исторических процессов и в России, и в Британии. Лучшим знатоком России в государственных органах был, пожалуй, Томас Грэм, недавно, после пяти лет работы на этой должности, покинувший пост директора по делам России в Совете национальной безопасности. Этот короткий список не претендует на полноту, но и в полноте своей он не будет длинным. При этом никто из вышеупомянутых уважаемых специалистов не может быть причислен к левому политическому флангу в исходном понимании термина — в приверженности социализму они совершенно не замечены.

Помимо интереса к социально-экономическому аспекту советского строя левые круги в Америке активировались эксцессами и опасностью радикального ведения холодной войны. Вероятно, сегодня политика администрации пока еще не достигла той точки, которая привела бы в действие механизмы сопротивления американского общества, ибо критика текущей политики администрации в отношении России, за редкими исключениями, отсутствует. Критика же России составляет такой устойчивый консенсус, что, как замечает Коэн, даже самые ярые неприятели политики Буша необъяснимо заканчивают свои статьи заключением: «Конечно, основная вина в этом принадлежит России».

Коэн считает, что согласие политических элит с чудовищной войной в Ираке продемонстрировало их ограниченную способность к независимому мышлению и гражданскому мужеству. Против возможных критиков также используется старое средства времен холодной войны — диффамация личностей. The Washington Post и The New Yorker уже навесили на немногочисленных критиков американской политики в отношении России ярлыки «апологетов Путина» и обвинили их в «умиротворении» и «принятии русской стороны холодной войны — снова». [208]

Не стоит обольщаться. Критики американской политики нападают на нее не потому, что она несет вред интересам России, а потому, что она контрпродуктивна для интересов США. Тот же Коэн считает, что самая серьезная угроза национальным интересам США происходит по-прежнему от России. Позитивные экономические показатели России Коэн считает слишком поверхностным индикатором состояния страны, а фундаментальные показатели демонстрируют «небывалые по мирным временам демодернизацию и депопуляцию» страны. [209] Стабильность политического режима, царящего над «унылым постсоветским ландшафтом», зиждется почти исключительно на личной популярности и власти одного человека, президента Путина, который и сам признает, что страна еще не обрела стабильность. Исследователи расходятся во мнении, какая из российских проблем представляет большую опасность — распространение огромного ядерного арсенала России, утечка опасных химических и биологических материалов, ненадежная система контроля над ракетами первой боевой готовности или гражданская война, которая с территории Чечни могла бы распространиться далее на российские регионы. Более того, на границах с Россией проживает почти четверть населения планеты, и любой конфликт внутри России, за счет этнических и религиозных связей, может передаться в соседние государства, легко распространяясь в этой и без того крайне чувствительной зоне мира.

Утверждение Коэна о первостепенности российской угрозы среди всех угроз, которые объективно существуют и которые США навлекают на себя собственными усилиями, как и перечень опасностей, исходящих из России, может обсуждаться. Другое не подлежит сомнению — справедливые мнения не ставят целью проводить российские интересы в Америке. Они и не должны этого делать, и с российской стороны было бы странным ожидать этого. В Америке критика является признаком патриотизма.

Проведение своих национальных интересов является ответственностью каждой страны, и полагаться в этом на других — верх иллюзий, ведущих к серьезным потерям и горьким разочарованиям. В этом могла убедиться и Россия, когда действиями Горбачева она частично вложила свою судьбу в руки США, и Соединенные Штаты — когда они положились на то, что Россия запишется в их младшие партнеры и в их фарватере станет проводить их национальные интересы.

Основная масса американского истеблишмента и общества ни в советские времена, ни сегодня не разделяет радикальных убеждений. Политический центр служил резервуаром, из которого пополнялись правое и левое крыло в зависимости от внутренней и внешней конъюнктуры.

В советскую эпоху умеренные мнения диктовались могучим американским здравым смыслом и выражались самым активным образом, поскольку политика США в отношении СССР была, в самые острые моменты, в буквальном смысле вопросом жизни или смерти для каждого американца. Слова главы National Steel Corp. Эрнста Вира удачно резюмируют логику умеренных мнений: «Помните, в чем состоит наш конечный выбор — жить вместе или умереть вместе. Те, кто говорят „России нельзя доверять“, голосуют за совместную гибель». [210]

Устойчивые образы СССР диктовались наиболее устойчивыми убеждениями и ориентациями либерально-демократической системы и зависели от уровня информированности. Большинство людей видели СССР как антипод США, но, в отличие от убежденных правых, не доводили эти характеристики до радикальных пределов и признавали некоторые положительные черты. Так, информированные люди критиковали политический строй и руководство страны, но ценили русскую культуру и искусство и с симпатией относились к людям.

Праворадикальным идеологам в правительстве противостояли немногочисленные чиновники, которые неплохо знали СССР, обладали взвешенными мнениями и стремились не допустить эскалации враждебности. Джордж Кеннан, автор знаменитой «Длинной телеграммы» в 1946 году и архитектор теории сдерживания, обладал редким для Америки пониманием России. Кеннан, в остром идеологическом и политическом противостоянии с главой Госдепа Даллесом, предложил умеренный, оптимистический и конструктивный сценарий развития американо-советских отношений после смерти Сталина, который и поддержал президент Эйзенхауэр. [211] «Самое лучшее, что мы можем сделать, если хотим, чтобы русские позволили американцам быть американцами, это позволить русским быть русскими». Этот информированный, конструктивный подход ничуть не был примиренческим; напротив, он был лучшим средством обеспечения американских интересов. Подобный подход был характерен и для Аверела Гарримана, политического деятеля и посла в СССР в 1943–1946 годах, игравшего значительную роль в администрациях Рузвельта, Трумэна и Кеннеди. Гарриман считал диктатуру пролетариата «исторически регрессивной идеей, ибо она делает человека слугой государства, лишает его права принимать решения и таким образом противоречит стремлениям человечества». [212]

Некоторая часть интеллектуальной элиты формулировала объективные, в рамках своей культурно-политической системы, мнения, с которыми согласится сегодня большинство россиян. Писатель и журналист Морис Гиндус в 1933 году отмечал, что «русские ведут свое наступление по двум широким фронтам: экономическому, с целью создания нового экономического порядка, и социологическому, с целью создания новой человеческой личности». На экономическом фронте дела шли очень тяжело, наблюдал Гиндус, но на социологическом сопротивление было слабым: «Если под словом „либерализм“ мы понимаем терпимость к оппозиции, то ничего подобного в России не существует. Но если под ним мы понимаем передовые идеи и практику социального устройства общества, тогда российская диктатура превзошла в либерализме самых либеральных правителей в мире». В легком ключе комментатор-юморист Уилл Роджерс говорил, что «Коммунизм — это как сухой закон: идея хорошая, но не работает». [213]