Чтение онлайн

Стивен Коэн делает аналогичные выводы: американцы обычно находят в Советском Союзе только то, что ищут. Так, во времена сталинского террора 1930-х годов СССР имел множество поклонников в Америке, в то время как гораздо менее жесткая эпоха Брежнева вызывала яростную критику. [186]

Предвыборные кампании часто становились определяющим фактором восприятия Советского Союза/России. В годы холодной войны политика в отношении СССР была основной темой предвыборных кампаний, и предметом критики почти всегда становилась мнимая «мягкость» линии и «примиренчество» находящейся у власти администрации и партии: жесткость и непреклонность в продвижении национальных интересов убедительно действуют на большинство избирателей. Лишь в одном случае президентские выборы выиграл более умеренный кандидат: в 1964 году Линдон Джонсон одержал победу над праворадикальным сенатором Барри Голдуотером. Но стоит отметить, что сенатор Голдуотер был одним из самых экстремистских политиков в истории США и его выбор с точки зрения здравого смысла представлялся действительно самоубийственным.

Как в годы холодной войны, так и сегодня беспроигрышная тема национальной безопасности является движущей силой предвыборных кампаний в Соединенных Штатах. Активизация традиционного ощущения уязвимости и эксплуатация страха людей всегда приносит дивиденды политикам. Согласно типичному сценарию, нации предъявляется враг, более зловещий, чем он может быть в реальности, а возможности государства рисуются более слабыми, чем они есть. Так создается потребность для силового президента и оправдание всех мер, которые он заведомо планирует реализовать. Большинство американцев прекрасно понимают эту логику и, тем не менее, каждый раз ловятся на эту удочку.

Умеренная политика Хрущева после смерти Сталина создала возможность для некоторого потепления отношений. Однако приближались президентские выборы 1960 года, и идеалист-демократ Джон Кеннеди построил свою кампанию на обвинении республиканской администрации Дуайта Эйзенхауэра в примиренческом подходе к СССР. «Ракетное отставание» США от СССР, в котором Кеннеди обвинял Эйзенхауэра, было предвыборной выдумкой — на самом деле США обладали преимуществом в ракетных вооружениях. Едва вступив в должность, в продолжение своего агрессивного предвыборного дискурса Кеннеди лично одобрил атаку в бухте Свиней, которая вошла в историю США как пример крупнейшего внешнеполитического и военного просчета. В 1980 году Рональд Рейган аналогичным образом победил на выборах Джимми Картера на антисоветской риторике и навязал стране «звездные войны».

Особенно ярко внутренний контекст Соединенных Штатов повлиял на восприятие России после трагедии 11 сентября 2001 года.

Предвыборная кампания кандидата в президенты Джорджа Буша в 2000 году основывалась на традиционных реалистических идеалах: в ней не фигурировали такие типичные для демократов внешнеполитические занятия, как активное распространение демократии и «государственное строительство» в других странах. В январе 2000 года Кондолиза Райс, тогда советник по внешней политике кандидата в президенты Буша, опубликовала в журнале Foreign Affairs классический «реалистический» манифест: американская дипломатия должна сосредоточиться скорее на отношениях между великим державами, чем на внутренних делах других стран. [187] «Некоторых беспокоит, что подобная позиция не учитывает роль ценностей, в особенности прав человека и продвижения демократии», — замечала Райс. Но приоритетом внешней политики США должны быть отношения с влиятельными правительствами, чьи «приступы гнева и добродетели затрагивают судьбы сотен миллионов людей». Этот дискурс в стиле realpolitik середины прошлого века вызвал критику даже у республиканцев, настолько он был для Америки устаревшим и беспринципным.

При таком реальнополитическом видении характер строя России представлялся второстепенным, тем более что страна в общих чертах двигалась в верном демократическом направлении — важным было количество стратегических ракет с ядерными боеголовками. Но даже и при всех боеголовках в 2000 году Россия не виделась врагом: она представлялась достаточно сильной, чтобы не допустить дальнейшего распада страны — кошмара Запада 1990-х годов, и достаточно слабой, чтобы не конкурировать за мировое господство с США, что описывает идеальную позицию России с точки зрения интересов Соединенных Штатов.

Террористические акты 11 сентября 2001 года — первая за почти 200 лет атака на территории Америки — стали поворотным моментом для нации. В США произошла смена парадигм, и после десятилетия мира снова стала актуальной силовая, воинствующая, упреждающая политика, которая впоследствии получила название «неоконсерватизм». «Глобальная война с терроризмом» — битва за идеалы, «за наш образ жизни», «за свободу и демократию» — вывела характер политического строя государств на первый план и сделала его основным критерием для их оценки. Мир снова подвергся делению на друзей, которые «с нами», и врагов, которые «против нас».

Этот «момент истины» потребовал новой проверки на демократию всех участников, и в сентябре 2001 года Россия ее «прошла», с учетом ее внутреннего состояния на тот момент и раннего звонка президента Путина президенту Бушу в знак поддержки американскому народу.

Однако позднее Россия выступила против войны в Ираке, отказалась от участия в военной «коалиции единомышленников», заняла позиции по Ирану и Северной Корее, отличающиеся от американских — другими словами, многообразием способов заявила о собственной позиции, от которой Запад за 1990-е годы отвык. Одновременно внутри страны набирал обороты экономический рост, стимулируемый растущими ценами на нефть, а развернувшийся процесс государственного строительства возвел новую «вертикальную» архитектуру, внешне похожую на старые конструкции.

Тем временем уверенность администрации президента Буша в демократии как панацее от мирового зла лишь укреплялась: в тексте Стратегии национальной безопасности 2006 года слова «демократия» и «свобода» упоминаются более 200 раз — втрое чаще, чем в Стратегии национальной безопасности 2002 года.

При таком мировосприятии и с учетом внутренних российских процессов к России у американских политиков возникало все больше вопросов, и их количество набрало критическую массу для пересмотра качественной позиции страны по отношению к обострившимся интересам США.

Новости из России, естественным образом, также оказывают влияние на восприятие ее в США. Суть этих новостей интерпретируется опять-таки через призму американской системы ценностей и текущей проблематики Америки. Здесь полезно просмотреть галерею образов России/СССР, созданную событиями ушедшего века.

В начале XX столетия Америка, в силу замкнутости на самое себя, очень мало знала о России. Феномен «социалистической революции», незнакомый широким американским кругам даже в теории, еще более ограничил возможность понимания происходящего в молодом советском государстве. Либеральные элиты с интересом наблюдали за реализацией необычного политического эксперимента — в некоторой степени сравнимого с их собственным экспериментом, тем более что российские революционеры боролись во имя тех же свободы и равенства, что и американские революционеры полтора века ранее. Но социализм как системный строй слишком противоречил политической сути Америки, и администрация президента Вильсона формально прервала дипломатические отношения с Россией 7 ноября 1917 года. [188]

В послереволюционные годы Советская Россия представлялась слабым дезорганизованным гигантом, не способным на заметное экономическое развитие. Доходившая до Америки фрагментарная информация о разрухе, вызванной революцией и Гражданской войной, укрепили такое мнение. Уверенность в слабости молодого Союза была столь сильной, что американское правительство даже не считало нужным собирать о нем информацию. Установление дипломатических отношений и открытие посольства в Москве в ноябре 1933 года не столько улучшило понимание советской системы, сколько создало иллюзию лучшего ее понимания. Американские чиновники в Москве не стали получать больше верной информации, но стали подвергаться более интенсивному потоку дезинформации, который они транслировали в Вашингтон как чистую монету.

За счет иллюзии обладания информацией из первоисточника видение ситуации в СССР, с одной стороны, еще более отдалилось от реальности и, с другой стороны, стало обосновываться с еще большей убежденностью. Когда до правительства все же доходили фрагментарные данные, говорящие об интенсивном наращивании военной и индустриальной мощи Советским Союзом, эти данные либо игнорировались, либо отвергались как ошибочные. Доказательства почти полной ориентации советской промышленности на военные нужды не раз приводились в течение 1930-х годов экспертами, как государственными, так и независимыми, но суть и следствия этих фактов не интегрировались в понимание чиновников. Несколько верных оценок Советской армии, демонстрировавших, что СССР имел самый крупный арсенал передовых вооружений — самолетов, танков, а также производственных мощностей, — были проигнорированы, потому что противоречили большинству мнений. Потери СССР в 1940 году от войны с небольшой и далеко не самой сильной финской армией дали очередное подтверждение слабости Советского Союза тем, кто видел его слабым. Накануне Второй мировой войны советское государство представлялось из Америки нежизнеспособным, и коллапс его считался лишь делом времени.