Чтение онлайн

– Каких прав? – поинтересовался Дин, отхлебнув вина, – на пых

косяка, бах шнапса и трах баб? Так это право они давно и сами взяли.

Макс, подтверди пожалуйста, что права не дают, а берут.

– Подтверждаю, – ответил адвокат Венде, сосредоточенно

разглядывая пену в своей кружке, – но это касается тех прав, которые

субъект хочет иметь, а здесь речь идет о контр-правах, то есть правах,

в известной степени обременяющих их носителя в его собственных либо в

общественных интересах.

– Макс, хотя бы вне суда ты можешь говорить на нормальном

человеческом языке ? – спросила Эдна.

– Извини, моя прелесть. На нормальном языке это значит, что лица,

не достигшие 18 лет, получат право на государственную защиту от

нетрадиционных средств, методов и технологий, влияющих на сознание,

ощущения и психику. Например, от технологий виртуальной сенсорики.

Билль обсуждается в палате представителей.

– То есть готовится акт о запрете виртуальной реальности для

подростков? – уточнил Дин.

– Приблизительно так, – согласился Венде.

– Ник Мастерс занимается, так сказать, общественным мнением по

этому поводу, – добавил Фрей, – на сколько я понимаю, готовится что-то

вроде теледиспута, верно Ник?

– Завтра, в семь вечера. Это будет круглый стол. Проблема – найти

хорошего представителя противоположной точки зрения, который сам не

был бы тейлменом. Хочу созвониться с одним колоритным типом из

"гринписа". Он считает, что тейлмены наносят наименьший вред природе –

меньше других ездят, ходят и гадят.

– А кто на другой стороне? – поинтересовался Дин.

– Там проблем нет. Во-первых, олдермен из Пимбо, во-вторых, один

пастор, в-третьих, Берт договорился с президентом национальной

ассоциации колледжей, ну и наконец пригласили Лиз Хатт.

– Это еще кто такая?

– Ну и дремучий же ты тип, – заметил Берт, – она играет Розмари в

"заливе любви".

– Наверное, я действительно дремучий тип, – согласился Дин, – что

такое "залив любви" я тоже не знаю.

– Дремучий? – повторила Эдна, – да ты просто музейный экспонат!

Этот сериал идет уже полгода.

– Буду знать, – задумчиво произнес Дин, разглядывая Эдну сквозь

стакан с вином, – Ник, ты говорил, что у тебя нехватка оппонентов? А

может, я подойду?

– Черт! – воскликнул Ник, шлепнув ладонью по столу, – ты же

профессор, верно?

– Доктор, – поправил Дин, – доктор этологии.

– Да какая разница, – отмахнулся Мастерс, – это будет классно!

Яйцеголовые – всегда в оппозиции, и зрителям это нравится.

– Как ты меня назвал, паразит?

– Это сленг такой, не обращай внимания. У тебя есть какой-нибудь

здоровый университетский значок?

– Есть, кажется, эдинбургский.

– Отлично, не забудь его нацепить. Я закажу тебе билет на Тингард

на 16 часов, окей?

– Валяй, заказывай, если не боишься, что я перебью там все горшки

и наплюю во все кастрюли.

– Много ты понимаешь в ТВ, – сказал Мастерс, – ради этого все и

устраивается. А если кто-нибудь разозлиться и обложит оппонента матом,

так штраф ерундовый, а цена на рекламу подскочит на верных процентов

двадцать.

В тот же вечер пришел первый месседж от Айши.

"Привет, Дин, – писала она, – слышала, что у вас опять что-то

происходит. Интересно, чем там у вас кончилось и что ты об этом

думаешь.

Целую. А. Нкона."

***

… Рамки приличий продержались первые пять минут, пока пастор не

заявил о том, что новый билль положит конец попранию свободы воли. Тут

Дин не выдержал:

– Хоть вы бы постыдились, святой отец. Если вы понимаете свободу

воли, как необходимость делать то, что нужно нации, то смените свой

крест на свастику и не позорьте религию, которой служите.

В студии повисла напряженная тишина. Лицо пастора начало

стремительно краснеть. Было слышно, как очаровательная Лиз Хатт

интересуется у президента ассоциации колледжей, что такое "свастика".

– Я требую, чтобы мистер Снорри немедленно извинился! – заявил

олдермен.

– За что? – удивился Дин, – за то, что я называю своими именами

те вещи, о которых вы тут рассуждали?

– Мужчины, ну почему вы не можете обойтись без свары даже тогда,

когда речь идет о каких-то древних абстракциях, – сказала Лиз Хатт.

– Это не абстракции, – возразил Дин, – у молодых людей, якобы для

их же пользы, хотят отнять право выбирать тот мир, в котором им

хочется жить.

– А вам не кажется, что для такого выбора надо, по крайней мере,

овладеть определенными знаниями и навыками и усвоить некоторые

абсолютные ценности? – поинтересовался президент ассоциации.

– Да о чем вы спорите, – перебил олдермен, – в стране падает

производство текстиля, автомобилей, строительных материалов.

Специалисты говорят о депрессии целых отраслей национальной экономики.

Рождаемость упала вдвое. Страна попросту вымирает. И это только

потому, что каждый двенадцатилетний сопляк может просто залезть в

какой-то дурацкий аппарат и захлопнуть за собой люк. А зачем,

спрашивается, его эти двенадцать лет растили?

– Вот мы и добрались до сути дела, – холодно сказал Дин, – детей

растят для того, чтобы впрячь их в работу и еще на племя. Как скот.

Скажите, досточтимый, а вы не забыли, какое сегодня тысячелетие?

– Знаю, не хуже вас. И не надо передергивать. Никого никуда не

впрягают. Мы на седьмом месте по уровню жизни при тридцатичасовой

рабочей неделе. А по индексу культурной насыщенности свободного

времени, между прочим, на третьем. Для кого, по-вашему, все это

создавалось?