Чтение онлайн

– Бе-е-е-е!
– не квохчет, а блеет Курочка. Она тоже видит.

И слышу странное подобие голосов. Это напоминает гвалт школьников на перемене и, одновременно с ним, гвалт торговок на рынке. И понимаю, что это не голоса - это мысли... Мысли окружающих! И ещё слышу стук "ТУК-ТУК". И голос - жизнерадостный, молодой, твёрдый:

– ТУК-ТУК! Кто в теремочке живёт?

– Я, Курочка Ряба, - отвечает Курочка. И хвалится: - Яички не простые, скорлупки золотые!

И я тоже представляюсь:

– Я, Бода, татальтик татьки. Татьки т объетками. А ты тто?..

– А я - Ось Вселенной с Маятниками Вселенной! Я теперь с вами в теремке буду жить. Можете звать меня по-домашнему просто - Fallos Sapiens. А ты, Бода, отныне не катальщик тачки с объедками! Теперь ты Хранитель Оси Вселенной и Маятников Вселенной! И мой лучший друг...

Нашатырь. Фу! Старшая сестра суёт мне в нос раствор аммиака, а миловидная самка-аллирог Ада обеими руками сжимает окаменевшую и обуглившуюся от убийственного электрического разряда Ось Вселенной. И зачарованно шепчет:

– Я ВИДЕЛА ФРАНЦУЗСКИЙ ПОЦЕЛУЙ... МОЛНИИ!

Доктор Лектор качает головой и объявляет мой диагноз:

– Перемежающийся острый приапизм.

От вверенных мне Маятников Вселенной - похожих сейчас на печёную в костре картошку - возносится чёрный дым. В палате запах жареного!

– "Шашлычок под коньячок - вкусно оч-чень!" - надо мной, напевая какую-то пошлятину, пританцовывает Трёхфаллый.

А Даня Дандан-Шардам облизывается на Аду:

– Какая дева! Меня мучает пол!

Он заходит Аде со стороны спины, приседает на корточки, лижет её взглядом снизу и приговаривает:

– Какой станок любви! Я думаю так: к гуманоидке надо подкатываться снизу. Гуманоидки это любят и только делают вид, что они этого не любят.

Он обращается к доктору и просит:

– Док, подскажите рифму к слову "конец"! Только чтобы не "венец"!..

– "В торец"!
– зло отмахивается от него доктор.

– "Дворец"!
– проявляет поэтические способности старшая сестра. И развивает их: - А во дворце - "ларец"!

Ада шепчет:

– "Наконец"...

– Наконец, наконец, дева...
– бормочет Дандан-Шардам, записывая пальцем на своей ладони рифмы.

Доктор Лектор объявляет, что за политическую манифестацию все наказаны, поэтому после ужина всех привяжут к койкам и вырубят свет. Он велит Старшей впрыснуть мне какую-то дрянь, которая угомонит меня часов на пятнадцать. Последнее, что я чувствую - укол в глютеус. Последнее, что вижу - Старшая силой отрывает Аду от ещё дымящейся Оси Вселенной и за шкирку, волоком утаскивает её из палаты.

– Коод-кодэээ!
– квохчет Курочка и подмигивает нам с Фаллосом Сапиенсом: - Знаете, кто мой петух?!

Мы пожимаем плечами, а она представляет нам:

– Товарищ Нинель!

И прищуривается:

– А яйца мы с ним поо по очереди будем высиживать! Жить теперь он будет у нас в теремке!

– Гутен морррген!
– приветствует нас, как кукушка из часов, товарищ Нинель, высовывая лысую тыкву из вентиляционного окошка под крышей.

И они с Рябой принимаются квохтать хором:

– Коод-код-код-ко-да-а...

24. Холостяк 1000 000001

Григорию Иаковичу вспомнилось, как вернувшись вечером в город, они с Тасей спустились в метро и, не простившись, разобиженно разошлись по разным вагонам.

Прижав тогда лоб к стеклу, уставясь в бегущую грязно-чёрную ленту туннеля, Гриша будто стал пробуждаться: "Минутные вдрибадан-пьяные целовашки взасос на чужой кухне...
– вот и вся прелюдия к совокуплению. ВОТ И ВСЁ, ЧТО БЫЛО! То есть, до того у нас с ней не было Ни Одной Минуты Общения! Трапеза за Новогодним столом? Тасю я там не заметил. Не она сидела справа, и не она сидела слева. Не было ни ухаживаний, ни волнений, ни томления, ни фантазий, ни грёз, ни, тем более, влюблённости! Не было к ней ни влечения, ни капли симпатии! Даже полкапли интереса, и то, не было! То есть, НИ-ЧЕ-ГО! НИ-ЧЕ-ГО-ШЕНЬ-КИ! А потом - "О, привет! А звать тя, Красна Девица, как?" Идиотство! Напился, и-и - пожалте бриться! Мошкой в паутину - БАЦ! ИДИОТ! Да! Это же не любовь! Просто, сексуальное партнёрство. Бывает... А теперь, вот, едем в разных вагонах до разных станций. Дуемся..."

Гриша вышел на платформу и в толпе пассажиров поднялся в переход между кольцевой и радиальной. Здесь какой-то хипарь, пока не засекли менты, бренчал на гитаре, исполняя набор слов собственного, похоже, сочинения. Редко кто из спешащих по переходу дядек и тётек бросал медный пятак ему в картонный стаканчик. В его песенке был припев:

Окольцованные птицы не свободны -

Под колпаком они у мюллеров летают,

И пока мюллеры за ними наблюдают,

Мгновенья мюллеров и птиц свистят и тают...

"Да, - отметил про себя Гриша, - вчера по телеку кино повторяли про разведчика Штирлица и гестаповца Мюллера".

Он прошёл было дальше. И вдруг, услышал внутри себя привычный голос Безмолвия: "А ОНО, ТВОЁ?"

Гриша остановился. Голос спрашивал его о Тасе.

"Не моё", - ответил Гриша.

"ТАК, НЕ В СВОИ САНИ - НЕ САДИСЬ!"

Развернувшись, Гриша пожертвовал в стаканчик хипаря двугривенный. И с лёгким сердцем двинулся вперёд. "Идиотство? ПРЕКРАТИТЬ ИДИОТСТВО НЕМЕДЛЕННО! Наконец-то, дошло!" Гриша осознал, что не хочет мириться с Тасей. "Да разве мы ссорились?! Только вот, продолжать - НЕЛЬЗЯ!"

Сердцу сразу стало легко. И он понял, что не хочет лёгкость эту терять. Лучше быть последним холостяком на свете! Если холостяков миллиард, то он, Гриша, - миллиард первый! Лучше другое - то, о чём сказал поэт: "Одиночество! Зноем житейским томим, К твоим водам холодным, глубоким бегу я..."

На следующий день он упросил декана факультета разрешить сдать летнюю сессию досрочно. До выходных Гриша успел расправиться с экзаменами и зачётами, и умотал к тётке в Одессу, взяв с мамы слово, что адрес не даст никому. В июле-августе был студенческий стройотряд. Осенью Тася позвонила и предложила встретиться в соседней пельменной. Был один вопрос, а ответ был "Нет". Потом - одиночество, годы оскорлупения до полного оскорлупления.

– Шампанское, - стюардесса подкатила тележку с напитками, - вино красное, белое, коньяк. Желаете?...

Нерельман отказался, и стюардесса спросила длиннобородого дядьку в соседнем с ним кресле:

– Для вас?

Тот отрицательно мотнул бородой и прошамкал беззубым ртом:

– Кисельку бы смородинового...

Григорий Иакович удивился, что не заметил, как этот авиапассажир оказался рядом. А тот будто давно читал мысли Нерельмана:

– Одиночество... Для меня оно оказалось мечтою недостижимой: репортёры соревновались, как гончие на псовой охоте - кто вперёд разнюхает след. Один преследовал меня уже в поезде от Козельска. А в Астапово их собралось, что блох на собаке...