Чтение онлайн

Лейла-ханум спрашивает его:

– Дамы на вашем рисунке безроты. Почему?!

– На моей планете каждой гуманоидке, после её рождения - на восьмой день - делают обрезание. Их змеиные языки обрезают под корень. А чтобы даже не пытались мычать свои глупости, рты им наглухо зашивают!

– Рота нэт, а пакущитъ ани, как будут, э-э?!
– не верит космический хачик.

– Природа, - отвечает ему Синяя Борода, - итак достаточно позаботилась о них, наделив способностью насыщаться плотью гуманоидов. Двуротость - вот их основное свойство!..

– ВСЁ!
– обрывает его комментарий Лейла-ханум.
– ДОВОЛЬНО! И не продолжайте! А с красками работать будем завтра.

– Эсли кажьдий баби язик атрэзатъ, - рассуждает хачик-пришелец, - ета сколька можьна прыгатовить харрощий бастурма! Патом на базар прадават!

Курочка пугается и квохчет:

– ДЖЕК ПОО-ПОО...

– Потрошилко?!
– смекает Дандан-Шардам.

– Да что ж вы такое говорите!
– качает головой Лейла-ханум.

– Да хоть и на бастурму!
– не слезает с конька Синяя Борода.
– Зачем им языки?! Квохтать, как куры? Ведь ума у гуманоидки - как у курицы!

– Есть умные...
– пытается возразить Лейла-ханум.

– У умной ума - как у двух куриц, - изрекает вдруг Дельфийский Оракул.
– Ещё в древности учёные заметили, что, после совокупления, все существа испытывают грусть. Все,- кроме петухов и самок гуманоида!

– Можьна жярение куриние мазги прадават!
– мечтательно прикидывает космический хачик.

Лейла-ханум решительно возражает:

– Какие "куриные мозги"?! А физик Мария Кюри?! А математики Софи Жермен, Ада Лавлейс, Софья Ковалевская?! А астроном Каролина Гаршель?! А инженер Олив Деннис?! Нет! Где сильный пол берет силой, там слабый пол берет умом...

– Гуманоидки...
– брезгливо морщится Принцесса Датская: - В массе своей, это существа, торгующие красотой. Причём, не обязательно за деньги. И потом,- от них волос по всему дому, как от кошки! Они хуже кошек!

Доктор Лейла-ханум продолжает, не обращая внимания на Принцессу:

– А известно вам, что астролябию, ареометр и планисферу изобрела Гипатия Александрийская, жившая в четвёртом веке?

Трёхфаллый перебивает её:

– Зачем мне астролябия?! И в какое место мне засунуть планисферу?!

– Без них невозможно было вычислить координаты звёзд и планет! Так же, как невозможно было вычислить время восхода и захода солнца!

– Ну-у-у, - не унимается Алихам, - вот, если бы они изобрели презерватив! Кстати, кто его изобрёл?

– YA IZOBRYEL!
– отвечает резидент Миллер.
– Tolko chto ya izobryel tryohchlenniy prezervativ na vsu tvoyu tryohfalluyu golovu - aj do shei...

Алихам бросается на Генри. Я бросаюсь их разнимать. Дежурные аллироги бросаются на нас,- возникает серьёзная потасовка.

После нескольких затрещин резиновыми дубинками мы становимся тихими и задумчивыми, а резидент Генри, отдышавшись, вдруг делится воспоминаниями:

– V tridtzatt shestt ili tridtzatt sem ya sobiralsya statt hudojnikom. Vremya ot vremeni, kogda naydiot, ya pishu akvareli...

Я смотрю на зашарпанные стены гуманоидариумной столовой, на пожелтевший потолок, зарешеченные окна и привинченные к полу казённые столы и табуреты, на собратьев по разуму, некоторые из которых рисуют увлечённо, а другие только созерцают чистые листы, как, например, пернатый товарищ Нинель. Смотрю на Курочку Рябу. Она, будто, хочет снести яицо, но у неё покамест ничего не выходит. Мой взгляд возвращается обратно на зашарпанную стену, где вдруг начинают проступать трещинки под штукатуркой, которые кажутся странными оттого, что образуют ровные линии - две снизу вверх от пола, и две поперёк, объединяющиеся в большой вертикальный прямоугольник, напоминающий давно заделанный и замазанный дверной проём. Осматриваюсь по сторонам: не заметил ли кто-нибудь, как я, эту... потайную дверцу. Нет. Все заняты своим. А Курочка беспокойно перетаптывается и тихонько квохчет:

– Яичкоо-коо не простое!

Я беру карандаш, приближаюсь к стене и принимаюсь помогать потайной двери прорисоваться. И постепенно она проявляется. И открывается... со скрипом! Из неё в помещение входит некто голубоглазый, с густой золотистой бородкой и волосами цвета спелого лесного ореха, разделяющимися над ровным высоким лбом и, дойдя прямыми до ушей, ниспадающими на плечи волнистыми кудрями. Одет он в холщовое рубище. Его босые ноги покрыты густой пылью. Но я вижу сердцем лучащийся от него незримый добрый волшебный свет, привлекающий все крылатые души, без исключения. Он среднего роста. На вид ему чуть больше тридцати. Пропорции его лица, рот, нос - безупречны. И его рубище не может скрыть его стройную фигуру. У него красивые руки, "музыкальные" пальцы. А на голове белый венчик из роз.

Он обводит нас взглядом ярким, живым, пронзительным, выдержать который едва возможно. И говорит:

– Всякую курицу, не несущую яиц, зарубают и бросают в котёл!

– Вот, те НА!
– замечает из Теремка Фаллос Сапиенс: - Хоть стой, хоть падай!

Можно подумать, будто этот, в белом венчике, сказал персонально для Рябы, не снёсшей в гуманоидариуме пока ни одного яйца. Только каждый, почему-то, воспринимает на свой счёт. Космический хачик ухватывает себя за пижаму между ног и оправдывается:

– Как, нэ нэсу?! Вэс жьжизн, слущий, нэсу!

Пернатый товарищ Нинель решается полюбопытствовать, и прикидывается курочкой-несушкой:

– А вы, товайищ, кто такоо-кой будете?

– Йешу ха-Ноцри, - представляется незнакомец.
– Можете звать меня Иса-ибн-Юсуф, сын Марьям.

Товарищ Нинель, близоруко прищурясь, выведывает дальше:

– А вы, Иса Юсуфыч, откууд-куда?

– Из тех же ворот, что и весь народ.

– А вы, Иса Юсуфыч, поок-поок... по какой части? Какоо-ков ваш род занятий?

– Я председатель Страшного Суда.

Товарищ Нинель, хлопнув моргалками, нервно сглатывает. И вдруг испуганно шепчет:

– КОО-КОО-КОШМАР!

Он бледнеет, спускает штаны, присаживается на корточки, и-и-и ПЛЮМС - влёгкую сносит яйцо - белое-пребелое, с синим круглым штампиком птицефабрики на скорлупе.

Натянув штаны обратно, товарищ Нинель прячет яйцо в карман своего пернатого сюртука и вопит:

– ДА ЗДгАВСТВУЕТ САМЫЙ СТгАШНЫЙ СУД В МИйЕ!

Иса Юсуфович пересекает помещение, приближается к зарешеченному, затянутому стальной сеткой окну, поправляет на голове венчик из роз, и шагает сквозь сетку, сквозь толстые стальные прутья решётки, сквозь стеклопакет, прямо на улицу на уровне третьего этажа. И исчезает.

– Я его узнал, - шепчет Дандан.
– Это сын птички и Марии!

Космический хачик спрашивает Дельфийского Оракула:

– А за щто йиво сюда упэкли, скажьжи, да-а, брат-джян?

– А за Второе Пришествие, брат-джян, - отвечает тот. Он сплёвывает на пол и презрительно цедит: - Фарисеи, лицемеры...

– А он из какоо-коо-кого отделе...?
– интересуется Ряба, и не успевает доквохтать, - из неё на свет начинает являться яйцо. И оно не то, что большое... и даже не пребольшое, а гигантское!