Чтение онлайн

Она не могла не сравнивать Карла со своим отцом. Стал бы этот человек, десятилетиями искавший жену по всей вселенной, бросить свою жену и ребенка?

Нет. Она не могла себе этого представить.

Зато она могла представить, как остается здесь. Или в похожем месте.

Просто быть довольной течением времени. Счастьем. Хорошим и плохим, что приходит с нормальной жизнью. Внезапно она так сильно захотела этого — места, где она будет своей, — что ощутила это на кончике языка. Как бездонный молочный коктейль.

— Тебе не во что врезаться, так что просто наслаждайся, хорошо? — Рука Такера скользнула по ее волосам, большим пальцем погладив заднюю часть шеи.

— Хорошо. — Пальцы Мэри напряглись на руле. — Дай знать, когда я наберу сто миль в час.

Кожаное сиденье Такера скрипнуло. — Эй, эй…

— Шучу. — Она улыбнулась ему. — Расслабься, папа.

С заднего сиденья донесся гулкий смех. — Ого, как повернулись события.

— С тебя хватит, старик, — отозвался Такер, но в его голосе определенно слышалась улыбка. — К тому же, если я правильно помню, именно мама должна была мириться с моими постоянными мольбами дать поводить ее универсал. Она наконец сдалась, когда мне было…

Голос Такера затих, и он молчал так долго, что Мэри потянулась к нему, ощупывая черты его лица подушечками пальцев. — Когда тебе было что?

Он откашлялся. — Странная вещь, — тихо сказал он. — Я совсем забыл об этом воспоминании до этого момента, но именно так она меня учила. Точно так же, в открытом поле. Только это было тогда, когда у нас были коровы. И я помню… одна из них выбежала перед универсалом в мой самый первый раз за рулем. Я не видел, как это произошло. Я ударил по тормозам. — Тишина тянулась несколько секунд. — Секунду назад корова была там, а в следующую… мы оказались на другой стороне поля, и мама сказала мне разворачивать машину. Я спросил ее о корове, а она понятия не имела, о чем я говорю. Почему я вспоминаю это только сейчас?

— Ты в похожей ситуации, — сказала Мэри. — Может, это встряхнуло память.

Карл пошевелился на заднем сиденье, заставив кожу скрипнуть.

— Да. — Такер сжал ее бедро. — Да, наверное, так и есть. Готова зажечь?

Мэри облизнула губы, сжала руль так, что тот скрипнул. — Готова!

— Ладно, милая, просто плавно нажми на педаль газа. Ничего страшного, если она немного рванет вперед. Эта штука — голодный зверь, и мы не пытаемся его укротить, верно? Только не забудь держать руль прямо.

— Поняла. — Мэри выдохнула и выпрямилась.

Такер убрал ее руку с руля и положил на рычаг переключения передач. — Держи тормоз, как я показывал. Пока не включится «драйв».

Мэри кивнула, ее пульс участился, когда Такер направил рычаг вниз. Она насчитала четыре щелчка. — Мне отпустить тормоз сейчас?

— Ага. Мягко и плавно. Машина начнет катиться — хорошо. Хорошо, милая. Теперь…

Чернота.

Тишина.

Безвесная, беззвучная пустота.

Голос Такера оборвался, а потом не стало ничего. Ни один из ее органов чувств не работал. Она не могла ни до чего дотронуться, ни позвать на помощь. Как будто она отделилась от своего тела и оказалась в бесконечном пустом пространстве. Она барахталась в какой-то чужеродной среде неопределенное количество времени, в плену у страха, пока, наконец, до ее ушей не донеслись два голоса.

Один принадлежал ее матери, другой был новым. Мужским.

Что-то в звуке его голоса заставило ее сердце бешено заколотиться. По мере того как голоса становились громче, она начала снова чувствовать свои конечности. Как будто ее тело было отнято, но теперь формировалось вокруг нее снова.

Холод. Ей было так холодно.

Дрожь.

Где Такер?

Ее вытащили из машины?

Она хотела вернуться. Пожалуйста, позвольте мне вернуться.

С возвращением ее формы в темноту пришло ужасное предчувствие. Кислота поднялась по пищеводу и наполнила рот…

Но она совершенно забыла об этом, когда чернота начала рассеиваться.

И мир сформировался перед ее… глазами.

Ее глазами.

Мэри издала сдавленный звук, который, казалось, эхом отдался в черепе.

Это были… цвета?

Один из них немного отличался от привычной тьмы, в которой она жила. Светлее. Он образовывал стену. Да, стену. Она протянула руку и коснулась ее, определяя текстуру и прочность. С жадностью ее взгляд устремился вверх, она увидела что-то висящее на стене, и из ее груди вырвался огромный всхлип. Эта ткань была другого цвета. Цвета настолько смелого и яркого, что удивительно, как он не издавал звука. Был ли он красным? Синим?

Сердце Мэри бухало, как крошечные взрывы в груди, пальцы тянулись коснуться яркой ткани, прослеживая очертания чего-то черного на мягкой поверхности.

А потом она обернулась, ахнула и упала на колени.

Она могла видеть.

Вокруг было слишком много всего, чтобы смотреть, так много, что ее желудок едва не опустел, тело дрожало с такой силой, что она едва сохраняла равновесие.

Голоса тоже были здесь. Тилда и неизвестный мужчина, чей тембр был одновременно скучающим и зловещим. Откуда они исходили?

Должна ли она начать расследование прямо сейчас?

Ей нужны были годы, чтобы восхититься всем, что было перед ней. Ее руки метнулись к платью, сжимая подол и поднимая его высоко, чтобы рассмотреть формы и цвета. Цветы? На платье были цветы? А ее кожа. Ее волосы. Ей рассказывали, как она выглядит, но описания не откладывались до этого момента. Не имели смысла. Ее волосы были цвета того украшения на стене, хотя и немного другого оттенка.

Когда влага капнула на подол платья, она поняла, что плачет.

Нет. Рыдает.

Каждый вдох вырывался из горла со стоном.

Мурашки раздражали ее нервные окончания.

Она повернулась и увидела открытую дверь, небо за ней, и вошла в нее, словно в трансе. Солнце зашло… совсем как тогда, в Бакхэнноне… но эти штуки висели в небе, все разных форм. Облака. Это должны быть облака. И их фон светился так великолепно, что она зажала рот рукой и завыла в ладонь.

Внизу были деревья — она узнала их по звуку, который они издавали на ветру, — и там же была земля. Она на балконе? Или на крыше?

Впервые в жизни Мэри развернулась и пошла обратно в каменное строение, ставя одну ногу перед другой, не беспокоясь о том, что ждет ее в десяти футах впереди. Или даже в пятидесяти. Она могла видеть. Я вижу. Огонь мерцал на стенах, и даже эти языки пламени были величественны так, что не поддавались объяснению.

Ковер под ее ногами был буйством красок и узоров, и ей хотелось опуститься на корточки и изучать его часами. Сидеть там, пока она не сможет назвать каждый штрих красоты, каждый оттенок, каждый узор. Но в желудке формировалась тяжесть. Ужас. Обретение зрения было невероятнее, чем она могла вообразить. Свобода и уверенность, которые оно давало ей для передвижения, действовали как афродизиак, кружа голову.