Чтение онлайн

Мира встретилась с ней взглядом в зеркале.

— Ладно, — сказала она после короткой паузы. — Оставим тебе хоть что-то.

Она подвела Вейру ближе к стеклу, чуть подтолкнув за локоть. Белая перчатка на фоне голубого шёлка выглядела слишком аккуратно. Как будто в этой аккуратной картине кто-то оставил трещину и прикрыл её светом.

— Смотри. Не отворачивайся.

Вейра посмотрела.

И на миг её замутило от собственного отражения. Не потому, что она была некрасива. В этом и была мерзость. Собранный образ оказался слишком цельным — так уже бывало раньше, когда её ставили перед зеркалом и заставляли видеть не себя, а удавшийся результат. Не солдата и не человека, а чужую версию, собранную снаружи.

— Сядь, — сказала Мира.

Вейра села на низкий стул. Платье натянулось на коленях. Ткань тут же напомнила о себе: шаг в сторону — и шёлк удержит, резкий подъём — и юбка стянет бёдра. Свобода движения не исчезла, но теперь у неё была цена.

Мира встала за спиной. В зеркале они почти соприкасались — красное и голубое, расслабленная уверенность и собранная настороженность. Лампа дала косой свет, и от этого Мира выглядела чуть темнее, а лицо Вейры — ещё бледнее обычного.

— Волосы распусти до конца, — сказала Мира.

Вейра не сразу поняла, что уже успела вцепиться пальцами в край стула. Она разжала руки. Серебристые пряди упали ниже, тяжело, прохладно задев шею.

Мира взяла гребень.

Первые зубья прошлись сверху вниз мягко, почти бережно, и от этого Вейру будто толкнули в обрывки прошлого. Мужская рука, терпеливо разбирающая спутанные волосы. Тот же почти домашний покой в движении. Голос, который говорил так, словно доверял ей тайну: «У тебя прекрасная шея, Вейра. Такая шея запоминается».

Она резко моргнула.

— Больно тянешь.

— Нет. Ты просто злишься. — Голос Миры был почти ласковым.

Гребень снова скользнул вниз. Мира разделила волосы на пряди, подняла их, скрутила, закрепила шпилькой. Металл вошёл в причёску прохладной точкой.

— Не слишком туго? — спросила Мира.

— Переживу.

— Даже не сомневаюсь.

В зеркале постепенно возникало новое лицо. Волосы были подняты, шея открылась почти полностью, у висков намеренно оставлены несколько прядей. Вейре это не понравилось сразу. Она слишком ясно чувствовала, сколько в этой открытости уязвимого.

— У тебя красивый затылок, — заметила Мира, отступая на полшага, чтобы взглянуть на всё целиком. — Ты зря его прячешь.

На секунду перед глазами пронеслись образы: пальцы, скользящие по голове и тут же сжимающие до боли; собственная неподвижность, выученная из страха всё испортить ещё сильнее.

Вейра еле сдержалась, чтобы не стукнуть кулаком по столу.

— Хватит, — сказала она. — Не играй со мной.

Мира прищурилась, но спорить не стала. Молча взяла маленькую баночку с тёмной краской и тонкую кисть.

— Смотри на себя, — сказала она. — Не на меня.

Подбородок Вейры оказался между её пальцами. Лицо развернули к зеркалу. Кисть прошлась по ресницам. Мир в стекле на секунду смазался, потом снова собрался, но уже чуть иначе. Взгляд стал темнее, чётче. Мягкости не прибавилось, просто опасность теперь пряталась лучше.

Кисть задержалась у внешних уголков, потом Мира взяла прозрачный блеск и провела по губам быстро. Нижняя губа на миг стала чужой — слишком гладкой, слишком заметной.

Она отступила.

В стекле теперь стояли две женщины. Одна — тёмная, собранная, с яркими губами и спокойствием, доведённым до искусства. Другая — светлее, выше, напряжённее, с той строгостью в лице, которая казалась слишком прямой для такого платья.

Мира склонила голову набок, изучая результат, потом вдруг спросила:

— А любовь?

В слове не было нажима. И всё же у Вейры внутри будто что-то провалилось. Провалилось в память ладони на спине, в медленное поглаживание ровно там, где позже останется шрам. Другой раз — уже после, когда спина горела и кровоточила, не давая лечь ровно, над ухом был тот же нежный голос, снова шепчущий о любви.

— Что — любовь? — спросила Вейра, и собственный голос показался ей сухим.

— Не делай вид, что не поняла.

Вейра смотрела в зеркало и видела только линию своей шеи, открытую слишком сильно.

— Да не нужна она мне, — сказала она. — После неё всегда что-нибудь ломается.

Мира чуть приподняла бровь.

— Удобно говорить так.

Перчатки тихо скрипнули. Вейра сжала пальцы внутри до боли.

— Удобство тут ни при чём, — сказала она.

Воспоминания кольнули виски: мальчишеский голос, хрипловатый от смеха; неловкое признание, сказанное слишком честно, будто мир за это честное должен был его пощадить. Не пощадил. Сайлер не щадил ничего, к чему протягивал руку. В животе всё резко сжалось.

Мира замолчала. Потом тихо спросила:

— А Лисандр?

От этого имени свело скулы.

Она отвела взгляд, тут же заставила себя снова посмотреть в зеркало.

— Ничего между нами нет. И не будет.

Плечи сами поднялись, шея натянулась, как будто она уже была готова отбивать следующий удар.

Мира это заметила.

— Для «ничего» ты слишком злая, дорогая.

Вейра посмотрела на неё пристальнее, почти зло.

— А у тебя было? — спросила она. — Хоть раз.

На столике чуть качнулась кисточка, когда Мира до неё дотронулась.

— Было, — ответила она.

— И?

Мира улыбнулась краем губ. Глаза при этом остались хитрыми.

— И мимо прошло, — сказала она. — Тогда всё было иначе.

Вейра нахмурилась.

Кокетство из голоса Миры ушло почти совсем.

— Я бы хотела полюбить по-настоящему, — сказала она тише. — Не уверена, что теперь это вообще возможно.

После этих слов в комнате ничего не изменилось. В зеркале всё так же стояли красное и голубое. Только Вейра вдруг поймала себя на том, что дышит медленнее. Как будто что-то в ней, слишком долго стиснутое, на секунду узнало себя в чужой фразе и тут же пожалело об этом.

Она опустила взгляд на собственные руки — на белые перчатки, на складки голубого шёлка у коленей — и ничего не сказала.

Вейра провела ладонью по бедру, по гладкой, слишком мягкой ткани. Было пусто, и тело от этого всё время словно сбивалось.

Мира увидела это движение в зеркале и повернулась.

— Лисандр принесёт оружие, — сказала она, застёгивая браслет. — Ты же его знаешь. Он скорее выйдет босиком, чем отпустит нас без стали.

Дверь открылась почти беззвучно.

Лисандр вошёл в комнату. Чёрный костюм с тонкими золотыми вставками сидел на нём строго, почти по-военному. Под полой угадывались складки плаща, где пряталась привычная сталь. Свет лампы скользнул по золотым швам и задержался на лице.