Чтение онлайн

— Если внизу вам дали кусок правды, остальное, скорее всего, лежит в Храме, — сказала Аэлия. — На рассвете у Севериана служба. Если дотянете до утра и не сорвётесь раньше, я проведу вас туда.

— Конечно, — бросила Вейра. — Ещё немного идиотского храма. Прямо то, чего не хватало.

— Можешь огрызаться дальше, — сказала Аэлия. — Только это ничего не меняет.

Лисандр перевёл взгляд на Вейру.

— Если есть шанс снять эту дрянь, я пойду в Храм. И ты тоже.

Вейра вскинула голову.

— Не командуй.

Лисандр шагнул к ней и сжал её запястье.

Вейра дёрнулась. Свободная рука сама пошла ему в грудь.

— Отцепись.

Он отпустил не сразу. Ещё секунду смотрел на неё сверху вниз.

Виски кольнула мысль. Если в Храме ещё осталось хоть что-то, там можно было понять не только, как убрать с себя эту связь. Может быть, избавиться и от Лисандра тоже. Понять, где он ломается.

Вейра выдернула руку и отступила на полшага.

— Я пойду. Но не по твоей команде.

Аэлия мягко улыбнулась и расправила плечи.

— Тогда встречаемся на рассвете.

Вейра кивнула. Шея откликнулась тяжестью. За этот день она уже держала на себе слишком много.

Аэлия повела их вверх ещё затемно, когда нижний Верест только начинал шевелиться под землёй. Вейра шла молча, чувствуя, как сырость липнет к сапогам, и от этого почему-то хотелось идти ещё тише, будто Храм уже мог услышать её снизу.

Аэлия не оглядывалась. Только иногда, уже на повороте, её шаг на долю мгновения ломался, а потом снова становился ровным.

Лисандр держался так, чтобы видеть и её, и проход впереди. Вейра всё равно чувствовала на себе его внимание. Особенно в те секунды, когда она замедлялась у края лестницы или слишком резко отворачивалась от очередной ниши. Это раздражало. Именно тем, что он замечал это раньше, чем она успевала сделать вид, будто всё в порядке.

Чем выше они поднимались, тем заметнее менялся камень. Стены становились ровнее, светлее. Сверху уже тянуло порывами ветра.

На одной из площадок Аэлия замедлилась. Совсем чуть-чуть. Если бы Вейра не шла за ней так близко, не заметила бы. Правая рука Девы крепче сжала перила, потом пальцы разжались, и шаг снова выровнялся.

Сначала Вейра увидела не людей, а движение ткани. Белое, серое, приглушённо-золотое — ровные складки, одинаковые повороты, ладони на одинаковой высоте, склонённые головы. Потом из-за колонны вышли сами люди. Несколько человек поднимались по боковой галерее, каждый держал у груди неглубокую чашу из светлого металла. В чашах лежало что-то тёмное, блестящее, похожее то ли на воду, то ли на масло. Рядом шёл служитель в длинной одежде цвета кости и, не глядя, поправлял на шее у женщины тонкую металлическую пластину с выбитым знаком.

Вейра уже видела эту выученную пустоту лица, эту ровность чужих рук, эту святую аккуратность вокруг чужой слабости. От этой вылизанной чистоты мутить стало сильнее.

Пальцы дёрнулись к месту, где обычно была рукоять меча, — и сжали пустоту.

— Это и есть ваша святость? — спросила Вейра тихо.

Аэлия бросила на неё короткий взгляд.

— Тише.

— А что, если сказать громче, стены обидятся?

Лисандр посмотрел туда, где цепочка людей сворачивала за арку. Вейра знала этот взгляд. Он так смотрел на незнакомую оснастку, на эфирный поток, на новый порт. Теперь его взгляд скользнул по ней, проверяя, не сорвётся ли.

Вейра вздрогнула. Захотелось уменьшиться, чтобы он наконец перестал её видеть.

— Не смотри так.

— Кто-то же должен смотреть, — сухо ответил он.

От его ровного голоса горло сжалось.

На следующем пролёте послышался хор. Сначала — как линия звука под кожей здания. Не пение даже, а длинное, выверенное дыхание многих глоток сразу. Потом голоса стали ближе. Мужские, детские, несколько тонких женских. Ни теплоты, ни мольбы, ни трещины. Каждая нота ложилась туда, куда должна была, и складывалась в единый поток.

Кожа на руках под одеждой покрылась легким холодком — не от звука, а от его правильности.

— Лучше бы они кричали, — сказала Вейра.

Они поднялись на последнюю лестницу.

Перед ними легла высокая храмовая галерея, переходящая в центральный зал. Внизу, под арками, двигались люди — не хаотично, а по заранее выученной схеме. Чаши, короткие остановки, снова движение. На возвышении, у резного каменного ограждения, уже стоял он в светлой одежде. Севериан.

Хор за его спиной не стихал; наоборот, на этой высоте стал жёстче. Голоса натянулись, и в этом натяжении по залу пошёл едва уловимый металлический звон.

Севериан не изменился. Та же сухая осанка, то же лицо старика, но сейчас оно казалось почти гладким: морщины не исчезли, просто перестали бросаться в глаза, словно их отодвинули куда-то вглубь. Будто бог Ветра не коснулся его, а просто прошёл сквозь, не сочтя нужным оставить на поверхности след.

Аэлия выпрямилась и пошла к возвышению. Свет лёг на её волосы, на плечи, на тонкую линию шеи. На миг она перестала быть их проводником и снова стала тем, чем её здесь хотели видеть, — Девой Ветра, частью этого порядка, его живым знаком.

От этого Вейре стало холоднее, чем от сквозняка внизу. Как будто вместе с Аэлией от них отошла последняя живая часть этого места.

Лисандр ничего не говорил. Один раз посмотрел на неё — так, как смотрят на плохо закреплённую деталь. Вейра не повернула головы, но почувствовала этот взгляд кожей. Сразу захотелось выпрямиться и не дать ему видеть, как дрожат пальцы.

По обе стороны от нижнего прохода стояли храмовые стражи — элитные священники в длинных тёмных одеждах поверх светлых нагрудников. Высокие, широкоплечие, слишком собранные для обычной охраны. Металл на запястьях и поясе ловил белый свет. У каждого — короткое копьё или жезл с утолщённым наконечником, больше похожим на инструмент удержания, чем на оружие. Один из них склонил голову, когда Аэлия проходила мимо.

На возвышении, у каменного ограждения, стоял Севериан. Зал держался за него, как за ось. Один лёгкий поворот головы — и хор смещался. Пауза — и поток внизу делал следующий шаг.

Потом старик заговорил.

— Когда ветровые бури рвали Верест, люди молились не о крыше, о тёплой воде, о новом дне.

Внизу тонко звякнула чаша.

— Потом пришёл человек, который сумел не победить Ветер, а договориться с ним о цене. В этом городе не любят цену. Любят спасение. Но спасение без цены бывает только в детских молитвах.