Чтение онлайн

Удар.

Привкус железа.

Пол, уходящий вниз.

Её пальцы снова и снова сжимали рукоять.

Удар.

Ещё.

Ещё.

Горячая, солёная кровь брызнула в лицо. Попала в ресницы, в глаза. Мир сразу стал красным и чёрным, расплывшимся. Она всё равно била.

Пока ничего не осталось.

Глава 23

Кровь не отпускала.

Она всё ещё сидела на руках — в сгибах пальцев, под ногтями, на языке, будто въелась и туда. Где-то рядом кто-то говорил. Кто-то ругался. Мирин голос резал сквозь гул: дура. Потом всё распалось на куски — шаги, дверь, скрип дерева, чьё-то тяжёлое дыхание. И яснее всего, как назло, — руки Лисандра. Одна под спиной, другая под коленями. Он нёс её так ровно, будто она не была заляпана чужой смертью с головы до пят, а у неё в это время пальцы всё ещё сжимали с упрямством пустоту.

Потом была тьма. Она не знала, сколько проспала. Потом пришёл ламповый свет.

Он бил в веки тупой тяжестью, как после лихорадки. Потом — край стола. Смятая бумага, чья-то кружка. Потом уже остальное нехотя собралось вокруг.

Дом Аэлии.

Большая комната, слишком тёплая после каменных коридоров. Воздух стоял от людей, закрытых окон, от еды, которой кто-то пытался вернуть дому видимость обычной жизни.

Вейра сидела на стуле так, будто её усадили и забыли объяснить зачем. Спина не касалась спинки. Пальцы лежали на краю стола, слишком напряжённые для покоя.

Аэлия сидела напротив, с прямой, почти неподвижной спиной. Она перебирала бумаги с загнутыми углами, с пятнами воска на полях. По обе стороны от неё стояли храмовые стражи. Не близко, но достаточно, чтобы взгляд упирался в них как в поставленные наспех подпорки. Сама Дева держалась без их помощи. Только по сухой линии губ было видно, чего ей это стоит.

Лисандр расположился у стены, вполоборота к столу и двери. Так, чтобы видеть всех и не принадлежать никому. В полутьме лицо казалось ещё суше, а взгляд — спокойнее, чем имел право быть после всего, что случилось внизу.

Мира ходила быстрее остальных. Николас стоял ближе к лампе, разбирая листы с таким видом, будто одни эти бумаги уже оскорбляли его своим существованием.

Гюнтер вышел из соседней двери с миской в руках и поставил её перед Аэлией молча.

В ней был густой суп: коренья, соль, тёплый пар, едва заметный жир на поверхности. Простой запах ударил Вейру сильнее, чем должен был. Желудок дёрнуло от пустоты, от этой домашней теплоты, и в тот же миг поверх неё вернулся другой — железо, сырость, хрип, горячая липкость на запястье. Горло свело. Она сглотнула и снова почувствовала кровь, которой на ней уже не было.

— Поешьте, — буркнул Гюнтер.

Аэлия подняла на него глаза.

— Спасибо.

Великан кивнул и отошёл в сторону.

Мира бросила на стол ещё несколько листов. Бумага шлёпнулась о дерево.

— Нашли ещё, — сказала она. — Под нижним спуском. Не «дом попечения», а аккуратный притон под церковной вывеской. Ниже — резервуары, колбы. Ещё… трупы.

— Да я с самого начала чуял, что этот старый хер мутный, — буркнул Кайрос и стукнул железными пальцами по стене. — Вот этой штукой чуял. От него так и несло дерьмом.

— Поздновато у тебя прозрение проснулось, старина, — ухмыльнулся Виктор.

— С хера ли ты такой умный, сопляк? Прям с первой минуты всё понял? — огрызнулся Кайрос.

Тео дёрнул плечом и сплюнул слова себе под ноги:

— Я бы эту церковную тварь ещё раз нагнул. Он чуть нашу Аэлию не погубил, сука…

— Тео, — негромко сказал Маркус.

— Да что Тео? — вскинулся тот. — Я не вру.

— Ты орёшь так, будто это ещё можно исправить, — сказал Маркус.

Ирэн зло усмехнулась и ударила кулаком о ладонь:

— Если бы я была там, тоже бы ему рожу размазала. Вместе с ведьмой.

Вейра повернула голову на голос. Это задело почти сильнее слов. В глазах девчонки была неостывшая ярость.

Николас разложил перед собой несколько листов веером, выровнял их одним движением пальцев.

— Поставки шли регулярно. Сначала малыми партиями, потом больше. Здесь учёт, посредники, расчёты, подписи. Всё оформлено через церковные нужды так аккуратно, что почти хочется похвалить за ремесло.

— Не хочется, — сказала Мира, скрестив руки на груди.

— Мне тоже, — Николас поправил очки. — Но делал он это чисто.

Аэлия взяла один из листов, но не сразу посмотрела в него. Пальцы легли на край, потом сдвинулись, словно бумага вдруг стала тяжелее.

— Снабжение чего?

— Эфира, — сказала Мира. — И людей, у которых его можно было взять.

Она выдвинула вперёд другой лист.

— Здесь договоры на поставки. Здесь записи по «больным», здесь адреса. Под видом благотворительности он собирал тех, у кого поток сильнее среднего. Братия, служители, люди снизу. Одних держали, других гоняли партиями. Третьих выжимали на месте. Всё — под Храмом.

Виктор взял верхний лист, пробежал глазами и скривил рот.

— Хитрая мразь. Не просто старый ублюдок, а с инженерным подходом.

— Он строил не веру в спасительный эфир, — сказала Мира, глядя на бумаги так, будто хотела прожечь в них дыру. — Он строил удобную ложь.

Вейра смотрела на миску перед Аэлией. Та так и не взяла ложку. От этого свело сильнее, чем от бумаг.

Маркус опёрся локтями о колени, глянул на бумаги и сказал тихо, но так, что его услышали все:

— Самое отвратное даже не то, что старикан это делал. А то, что он заставил людей жить внутри этого и считать, будто иначе нельзя.

Виктор покосился на него и кивнул.

Лисандр всё это время молчал. Но Вейра чувствовала его присутствие так, будто он сидел вплотную. Это и злило, и почему-то не давало ей провалиться дальше. Холодная, собранная линия у стены, которая никуда не исчезала. Она замечала её раньше, чем поднимала глаза.

Мира вытащила ещё один лист.

— Здесь маршруты вывоза. Не внутрь Храма, а наружу, в Верхний Верест.

Николас перевернул страницу и замер.

— Разумеется. Всё сходится туда. — Он на мгновение замолчал. — К Сайлеру.

Бумага под пальцами Вейры хрустнула. Она не заметила, когда начала её мять.

Комната не исчезла, но звук в ней мгновенно стал дальним, как будто отодвинулся за стекло. Тео шевельнул губами — она увидела, но не услышала. Лампа качнулась чуть сильнее. Кто-то у окна переставил ногу. Мирин рукав скользнул по столу. Всё это стало немым.

Сайлер.

Голубые глаза, слишком спокойные, чтобы быть человеческими. Игла, входящая под кожу не резко, а медленно — как будто время тоже было его. Голос, от которого хотелось замереть. И стыд — липкий, животный — от того, что тело помнит эти образы лучше, чем его лицо.