Чтение онлайн

Комната Севериана оказалась слишком просторной для личного покоя. В ней было столько воздуха и ровных линий, что Аэлия сначала даже успокоилась. Здесь всё стояло на своих местах с такой безупречной уверенностью, будто иначе тут и быть не могло. Стол у стены. Лампа под стеклянным колпаком, два кресла с высокими спинками. В дальнем углу — высокий резервуар из стекла и латуни, слишком чистый для вещи, которой давно пользуются. Аэлия никогда его раньше не видела. Взгляд зацепился — и она сразу отвела глаза.

Служанки переодели её перед тем, как привести сюда. Сказали, что для вечерней службы белое будет уместнее. Платье было мягким, дорогим, без лишнего шитья. Оно сидело на ней слишком правильно. Пояс стягивал талию ровно так, как и должен был, но Аэлия всё время ловила себя на желании просунуть палец между тканью и кожей. Она уже дважды поправляла ворот, хотя тот не давил.

Севериан стоял у стола под лампой и смотрел на неё так спокойно, будто никакого разрыва между последними часами и этой комнатой не существовало. Свет падал сверху, делая его лицо строже и тоньше; тень от белесых ресниц ложилась ниже, чем обычно. От него пахло так же, как всегда пахло вблизи него в детстве: ладаном, сухим маслом и чем-то тёплым, почти сладким. Когда-то этот запах означал безопасность. Теперь от него плечи сами становились жёстче.

— Тебе идёт, — сказал Севериан.

Голос был тот же. Ровный, мягкий, чуть приглушённый. Таким голосом он когда-то читал ей сказки, когда она не могла уснуть из-за грозы; таким же просил выпрямить спину, не сутулиться, ставить стопу ровно.

Аэлия чуть улыбнулась — скорее от неожиданности, чем от радости.

— Платье? — спросила она. — Значит, это всё-таки служба?

— Разве ты когда-нибудь бывала вне неё?

— Иногда мне всё же хотелось так думать.

Он посмотрел на неё так, как взрослые смотрят на ребёнка, который сказал что-то милое и не вполне понимает сказанного. Под воротом сразу стало холоднее.

Аэлия перевела взгляд на резервуар в углу.

— Я раньше его не видела.

Севериан скользнул взглядом по стеклу.

— Здесь много того, чего тебе раньше не нужно было видеть.

После этих слов в комнате будто стало тише.

Аэлия почувствовала, как у неё на спине стянулась кожа.

— Вы сегодня странный.

— А ты сегодня слишком быстро задаёшь вопросы.

Что-то в его мягкости отозвалось странной неправильностью. Аэлия сделала вид, что не заметила.

Тень у его рта дрогнула — не улыбка, а что-то очень на неё похожее. Потом он отошёл от стола и направился к ней. Подошёл, как подходил всегда, когда нужно было поправить на ней что-то маленькое, не стоящее тревоги.

Аэлия не двинулась.

Он остановился совсем близко. Лампа осталась у него за спиной, и свет лёг по плечам узкой полосой. Его пальцы коснулись её волос у виска. Севериан убрал за ухо выбившуюся прядь. Тем же движением, которым когда-то убирал локон с её щеки перед праздниками, чтобы она не крутила головой, пока служанки прикалывали украшения.

По коже прошла мелкая дрожь.

— Вот так, — сказал он. — Ты всегда забывала про правую сторону.

Аэлия моргнула.

Да. Она и правда всегда забывала про правую сторону. Ей было шесть, семь, десять — без разницы. Севериан стоял у зеркала за её плечом и так же тихо, с тем же терпением, поправлял волосы, рукав, застёжку у горла, говоря, что на неё смотрят, что ей нельзя суетиться, что ей нужно держать подбородок ровно.

Ей вдруг стало неловко и почти зло от того, как живо всё это всплыло.

— Я уже не ребёнок.

— Я знаю.

Его пальцы опустились ниже, коснулись пояса у неё на талии. Совсем чуть-чуть. Будто он просто заметил, что узел сидит неровно.

— Стой прямо, — сказал Севериан тем же старым, терпеливым тоном. — Не уноси плечи вперёд.

Он потянул пояс. Не сильно, но достаточно, чтобы ткань ещё плотнее легла на тело. Аэлия втянула воздух быстрее, чем хотела, и это вдруг оказалось слышно.

Ноги сами чуть подались назад.

— Туго, — сказала она и попробовала улыбнуться.

— Так лучше.

— Для кого?

Он снова помолчал.

Аэлия вдруг отчётливо услышала лампу. До этого её огонь просто мягко горел. Теперь он потрескивал громче.

Севериан сделал полшага в сторону. Не дальше от неё и не ближе, но так, что между ней и дверью стало меньше прямого пространства.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он. — Именно так, как и должна.

Аэлия нахмурилась.

— Я пришла не за этим.

— А за чем?

— Не знаю. — Выдавила она из себя. — Вы всё утро… другой.

Севериан смотрел на неё спокойно, почти с нежностью, и за эту нежность было не за что зацепиться. Если бы он повысил голос, усмехнулся, рассердился — было бы легче.

— Тебя не готовят, Аэлия, — сказал он. — Ты уже готова.

— К чему?

У неё под рёбрами что-то сжалось.

Он посмотрел на неё так, будто ответ был очевиден.

— К тому, кем тебе предначертано быть.

Она отрывисто рассмеялась, потому что это было проще, чем то, что уже медленно поднималось изнутри.

— Святой? Опять?

— Тебя это смешит?

После этого вопроса в комнате воздух будто стал суше.

— Меня это утомляет.

— А их — нет.

— Кого?

— Тех, кто смотрит на тебя и выпрямляется. Тех, кому нужен не просто человек.

Севериан подошёл к столу, провёл пальцами по дереву, будто проверял, нет ли пыли, хотя пыли там не могло быть. Потом снова посмотрел на неё.

Лампа чуть дрогнула. Свет сдвинулся, и складки у его рта обозначились жёстче. Морщины, которых она раньше как будто не замечала, стали глубже — не старческими, а сухими, въевшимися, словно лицо слишком долго носило одно и то же выражение сдержанности.

— Для меня ты всегда была тем, на что нельзя позволить миру наложить руки.

Когда-то от этих слов ей становилось теплее.

Теперь внутри только свело.

— Вы говорите странно.

— Я говорю то, что думаю.

— Нет. — Она мотнула головой слишком резко и тут же почувствовала, как платье плотнее легло на кожу. — Нет, Вы говорите так, будто…

Она запнулась.

Будто он всё это время объяснял не ей. Будто произносил давно подготовленную формулу перед тем, что уже решено. Будто её ответ в этой комнате менял меньше, чем ей хотелось думать.

Севериан молчал.

Аэлия вдруг поймала себя на странной, почти нелепой мысли: она раньше не замечала, какого цвета у него глаза. Никогда. В памяти оставались голос, руки, запах ладана, тень от ресниц, но не цвет. И теперь это знание почему-то ударило сильнее, чем должно было. Она всмотрелась, будто хотела уцепиться хотя бы за такую мелочь, и увидела, что голубизна в его взгляде тускнеет, будто в холодной воде подняли серый осадок.