Чтение онлайн

Нетрудно заметить, что главная проблема, от разрешения которой во многом зависит понимание произошедших событий, сводится к тому, чтобы разобраться в роли, отведенной Елене Левченко в этой истории. Кто она — соучастница преступления, его главный организатор и вдохновитель или жертва, подысканная маньяком и необходимая для усовершенствования разработанной им модели поведения? Разобраться в этом не так просто, так как Муханкин недвусмысленно подсовывает нам версию активной вовлеченности Левченко в события, в то время как она настаивает, что её следует считать несчастной, жалкой и безвольной жертвой. Попробуй скажи, кто из них прав, коль скоро не вызывает сомнения, что любовник Елены был убит Муханкиным у неё на глазах, а его расчлененный на части труп они под покровом ночи по частям вынесли из дому и захоронили в потаённом месте. Впрочем, нам представляется, что сопоставление рассказов главных действующих лиц этой истории позволяет вычленить истину. Пока же дадим слово обоим и позволим им высказаться до конца. Версию Левченко мы в общих чертах уже знаем. Посмотрим теперь, какое видение произошедшего предлагает Муханкин.

В тот же день я перешёл от тети Шуры к этой Лене со своими вещами на квартиру. Соответственно, выпивка началась по «кому случаю, да у Лены стояла десятилитровая банка вина самодельного. Отметили мой переезд мы с Леной на пару. Я тогда на прощание у тети Шуры пил водку, прежде чем перейти к Лене. Плюс к спиртному можно добавить снотворное в виде таблеток, летом перемолотых в порошок: я время от времени понемногу принимал их для успокоения нервов, и уже к вечеру мне было хорошо по моим, так сказать, меркам.

Вдруг нежданно-незванно в доме появился Сережа, с которым я утром встречался на улице по поводу курева. Началась перебранка его с Леной. Сережа был изрядно пьяный, грязный, помятый. Я в их разборки не лез, а вышел на улицу. Вышла и Лена, начала меня уговаривать не уходить и потащила меня в дом. Я ей сказал, что меня их разборки не интересуют и вся эта комедия мне очень не нравится. Зайдя в коридор, Лена начала говорить, что он будет бить её и издеваться, а «при тебе Сергей побоится меня тронуть».

Тут дверь из дома в коридор резко отворилась и появился Сергей. С насыщенной русской бранью накинулся он на меня, кричал, что мы, мол, уже сговорились, трахнулись и т. д. и т. п. Я с Сергеем не разговаривал, лишь попросил его отдать мои вещи, чтобы я ушёл. Какой-то кошмар творился вокруг меня: с одной стороны, Лена истерически толкает меня в дом, а из дома Сергей впереди меня разоряется с угрозами и оскорблениями. Почему-то Сергей сказал: «Иди и забери свои монатки и уе…», — а я ему сказал, что в дом не пойду, пропади вы пропадом с этой Леной и вашей хатой.

Около помойного ведра справа от меня, впереди, стоял мой пакет, в котором лежал штык (или, можно сказать, заточка). Я нагнулся, поднял пакет и попросил Сергея отдать мои вещи, а Лена втолкнула меня на пару шагов вперед в дом и закрыла за собой дверь. «Никуда этот парень отсюда не пойдет, — сказала она Сергею и спряталась за мной. — Это ты пошёл на х… Ты здесь никто, и с тобой я не живу с декабря месяца, так что вали отсюда».

Меня уже начало накрывать от их криков, и я уже хотел сам забрать свою сумку с вещами, как вдруг Лена закричала. Я повернулся и увидел, как на меня уже обрушивается Сергей с ножом в руке. Я успел как-то увернуться и подставил моментально вперед себя пакет со штыком. Сергей отпрыгнул к стене около печки и как-то неестественно сказал, что он пошутил, а тем временем уже нож полетел на пол из его руки. Лена кричала, как истеричка: «Дай ему! Дай ему!» — и толкала меня вперед, а я уже был в невменяемом состоянии. Насколько помню, дальше я бил его в разные части тела плашмя или торцом этого штыка, и потом куда-то мы этого Сергея тащили, но потом выяснилось, что он лежал всего лишь в соседней комнате. Под утро, помню, я просыпался, выпил две-три капли нашатыря, горсть витаминов разных и пару глотков хлористого. Через силу поел, и через некоторое время мне стало легче.

(Протокол допроса от 20 июля 1995 г.)

Мы видим, что себе Муханкин отводит совершенно пассивную роль. Он попросился пожить к какой-то замарашке за просто так, пообещав краденых продуктов. Её пьяница-сожитель (будто бы уже выгнанный из дома) явился и начал дебоширить. Муханкин, невменяемый от выпитого спиртного и «снотворного», попытался, тихо взяв вещи, уйти, но хозяйка квартиры провоцировала обострение, и Муханкин, не владеющий собой и практически не понимающий, что происходит, выглядит инструментом в её руках. Но дальше больше:

Выпил я валидола и лег на постель, на которой спал. Конечно, когда проснулся, то не понял, где нахожусь, но через некоторое время определился. Все было убрано и стояло на своих местах. Я думал, что бред какой-то, то ли сон, то ли нет. Я обратил внимание, что Лена не спит и смотрит, что я делаю. Потом я разделся и лег, если не спать, то хоть лежать и размышлять о жизни. Тут Лена встала и легла со своей кровати ко мне, запустила руки ко мне в трусы, шептала, что хочет меня, удивлялась, что у меня много везде наколок на теле и что в общем-то сделано красиво, и слово за слово — вступила со мной в половую связь.

(Протокол допроса от 20 июля 1995 г.)

Итак, за стеной лежит труп убитого любовника, а хозяйка дома, если верить Муханкину, уже не только навела полный порядок, но и совершает нечто вроде сексуального насилия, оторвав его от философских рассуждений о жизни.

Такая картина событий выглядит совершенно недостоверной. Каждому, кому приходилось сталкиваться с проблемой серийных убийств на сексуальной почве, известно, что маньяки, садисты, извращенцы, некрофилы несостоятельны как мужчины и не способны, как правило, к традиционным формам половой близости. Не всегда они приходят к пониманию этого сразу. Иной раз требуется накапливание достаточно длительного негативного опыта, прежде чем преступник начинает осознавать, что он не такой, как все, и что ему нужно искать более соответствующие особенностям его психофизиологического устройства формы удовлетворения. Вспомним, что Чикатило, например, неоднократно пытался сперва насиловать своих жертв, но, убедившись в своей неспособности совершить с ними половой акт, стал поступать иначе: сперва убивал жертву, а потом уже совершал сексуальные действия с трупом.

В иных случаях сексуальные маньяки в какой-то мере совмещают более или менее традиционные отношения с женщинами с убийствами на сексуальной почве. Так вёл себя, скажем, один из самых страшных маньяков США Тед Банди, и то же наблюдается у Владимира Муханкина. Но истинным призванием маньяка, конечно же, является убийство. Только оно дает совершенно особенный и по интенсивности и мощности импульс к чувственным переживаниям, и никакой реальной женщине не дано конкурировать ни с трупами жертв, ни с их фантазийными двойниками в видениях и снах преступника. Известно, что последние подруги Теда Банди отзывались о нем как о весьма посредственном любовнике, и мы не сомневаемся, что те женщины Муханкина, которые (в отличие от фантастических «героинь его романов») состояли с ним в тех или иных формах половой близости, сказали бы о нем то же самое. Достаточно упомянуть, что половой акт с Левченко в ночь после убийства был единственным в своем роде за всю историю их длившейся чуть более двух месяцев связи.

Очевидно, возбуждение, пережитое во время и в результате убийства, а также соседство с трупом Сергея У., которым еще предстояло распорядиться, действовали на Муханкина как сильнейший психологический допинг, и он временно преодолел границы своих возможностей. Вряд ли само по себе это было для него так уж важно, но он мог рассматривать обычные сексуальные действия с женщиной как средство самоутверждения. Тем более, что в этой ситуации налицо и очевидный садистский компонент. Шутка ли принудить женщину к физической близости, когда за стеной лежит еще не остывший труп её любовника?

Можно также предположить, что у Муханкина к этому времени уже имелся известный опыт сексуальных подвигов, совершенных после предшествующих убийств. Внимательно проанализировав его записки, дневники и показания, мы по множеству его оговорок и высказываний пришли к выводу, что всякий раз, совершив убийство, он устремлялся в квартиру женщины, с которой поддерживал в то время некую видимость стабильной любовной близости: сперва к Людмиле Б., а затем к Марине Б. Можно представить себе, с каким выражением, весь пребывая в иной плоскости бытия, представляя себе терзаемую, рассекаемую и расчленяемую женскую плоть, он овладевал то ли Людмилой, то ли Мариной. Вряд ли он был при этом добрым или ласковым любовником. Более вероятно, что под влиянием темных, скрытых дум его пальцы впивались в их тела, заставляя взвизгивать от боли и страха, и на следующий день многочисленные ссадины и кровоподтеки напоминали об этих, мягко говоря, своеобразных взрывах страсти.