Чтение онлайн

(Из протокола допроса от 20 июля 1995 г.)

Впрочем, несмотря на свое не вполне адекватное состояние в момент непродуманного, похоже, заранее убийства, Муханкин не забыл прихватить с собой кое-какую снедь: шампанское, колбасу, конфеты, шоколадки и еще кое-что, попавшееся ему под руку.

Мы уже заметили, что о Елене Левченко Муханкин высказывается, как правило, резко и презрительно. Скажем, так:

Стараюсь меньше пить, но не всегда это удается. Лена пьет со всеми подряд. Шаблается, где попало.

(Из «Дневника»)

Чтобы подчеркнуть, что дело вовсе не в его субъективных пристрастиях, наш специфичный повествователь привлекает иной раз и суждения третьих лиц, которые, в соответствии с его замыслом, должны подкрепить его оценки. Так, в «Дневнике» возникает порой некая «тетя Фая».

Тетя Фая, соседка, говорит, что я зря связался с Леной. Она говорит, что Лена — сволочь. Я-то в этом убедился. Если б знала тетя Фая, кто я такой! Я сказал, что живу на Красина и что я женат, а с Леной просто дружу.

Елену Левченко рассказчик стремится изобразить еще худшим монстром, чем он сам.

И девчонку убили. Шакалы позорные, справились. Ну ладно, я гад, но это же женщина, она же тоже мать. Она, крыса, не знает, что я вешался ночью в парке, да люди сняли. Видать, пока не судьба, а она еще улыбается и живет как ни в чем не бывало. А эти трупы вокруг меня уже ходят, и руки их тянутся ко мне. Они ни дня покоя мне не дают. Ей бы это, а она еще шутить изволит. Курит, как мужичка. Терпеть не могу. Еще и лезет ко мне своей прокуренной рожей. Коблиха [активная лесбиянка] воркутинская чище, чем она. Нужно будет съехать хоть на время от тебя, курва. Прошу, чтоб убила меня. Не убивает. Может, потом убьет, и за то спасибо — хоть одно доброе дело сделает. А девчонку она задушила. Я её не убивал. У меня не хватило бы силы и ума в таком состоянии. Свое мне внушает, навязывает. Чёрт с тобой, делай из меня дурака! Все равно уже ни Галы, ни её дочки не вернуть.

(Из «Дневника»)

Отметим явную странность в процитированном фрагменте. Муханкин без всякой видимой причины заявляет, что он будто бы просил Елену Левченко убить его. Значит, она в принципе на такое способна. Правда, в силу своих отвратительных личностных свойств, она отказывается помочь ему подвести черту и закончить счеты с нашим грешным миром. Но, может, все-таки когда-нибудь смилостивится?

Зафиксируем в памяти данный пассаж. Мы к нему еще вернемся.

Левченко Муханкин стремится представить инициатором убийств. Именно она, настаивает он, подталкивала его к самым жестоким деяниям.

Сегодня Лена предложила убить почтальоншу. Говорит, что должна разносить пенсию и сумма будет большая. Я этого не хочу делать и отказался, за что Лена на меня окрысилась и что-то, видно, задумала сделать, но что у неё на уме, не пойму. Я тогда в марте отказался убить её подругу с Артема, которая живет с бабушкой, а сама торгует на базаре артемовском. Лена говорила, что она «полная» [богатая]. Когда я отказался, она сказала, что я не мужик, а тряпка. В Соцгородке у неё другая подруга глуповатая. Мы ходили к ней с Леной домой, но я не пошёл в квартиру. Когда мы шли по улице в сторону базара, Лена подругу эту зазывала к себе домой. Я у неё спросил: «Зачем это все?» Она мне ответила уже тогда, когда подруга эта ушла от нас по своим делам. Говорила, что в хате у них можно многое взять. Надо было убить эту дуру, а затем её мать и забрать все, что есть у них дома. Я тогда Ленку о… трехэтажным матом и попросил меня на это не толкать. Сказал, что если будет этим доставать, я её изуродую как Бог черепаху.

(Из «Дневника»)

В более поздних записях Муханкин начинает подчеркивать будто бы исходящую от Елены Левченко опасность.

Нашёл в вазе у Лены фентеля и серьги, пошёл и продал их скупщику золота нерусскому, а он еще меня умудрился к ювелиру затянуть, проверить, золото это или подделка, триста тысяч, гад, за все дал. Ну и пусть. Все равно я их пропью и нищим раздам. Пусть помянут Галку с дочкой. И меня, наверное, тоже. Уже и жить не хочу. Может, меня уже ищут и на след вышли. Быстрей бы! А эта крыса говорит, что она с собой покончит, если её посадят. Говорит, что будет меня грузить [обвинять], а я, говорит, скажу, что ничего не знаю. Да и говори, что хочешь, мне какая разница! Пусть, что хотят со мной, то и делают! Поеду, наверное, к Марине в Зерноград. Нужно как-то от Лены сваливать. Что-нибудь придумаю для отмазки и поеду.

(Из «Дневника»)

Муханкин чувствует, что Елена представляет для него значительную опасность. Он пока терпит её, так как имеет на неё определённые виды, но вместе с тем воображение иной раз играет с ним дурные шутки, и в загнанной им в угол «замарашке» ему мерещится иной раз милицейский осведомитель.

Я уже в Шахтах. С той хаты перешли к соседу через огород, дяде Жоре. Участковый хочет продать тот дом. Не пойму, что может Лену связывать с участковым? В милиции у неё какой-то там друг, е… или не пойму кто. И почему он ей рассказывает о моих преступлениях? Сегодня Лена предупредила меня, что по мою душу действует то ли спецгруппа, то ли спецлюди даны из Ростова управы. Почему она это говорит? Почему предупреждает? Если б что, то меня арестовали бы. Ничего не пойму. Про тот магазин она мне тоже все в цвет [точно] сказала. Но они там думают, что какой-то неопытный, случайный поработал.

Предупредила, что менты уже усиленно пасут [следят] за магазинами, на стены смотрят на вечерних объездах.

(Из «Дневника»)

Есть такая психологическая закономерность: когда хочешь совершить какой-либо подлый поступок по отношению к ближнему, ты приписываешь ему свои порочные или мерзкие намерения. И часто это сходит с рук. Даже в масштабах большой политики. Сколько агрессоров обвиняло жертв агрессии в желании напасть на них, чтобы обосновать в глазах если не мирового общественного мнения, то хотя бы собственного населения праведность и справедливость вооруженного насилия. Стоит ли удивляться, что и Муханкин, явно готовившийся к убийству Елены Левченко, настойчиво и упорно бросает тень на нее.

Вчера около проулка к дому встретили меня трое парней. Видать, ждали меня. Попросили закурить. Я сказал, что не курю. Меня начали избивать, что-то сказали о Лене. Понял, что она подговорила их, чтобы меня побили или покалечили. Я смог вырваться и забежать во двор. Зашёл в кухню: там стояла Лена, а за столом сидел дядя Жора, уже хороню вдатый. Я Лене сказал, что это так не делается. Если хочешь меня убить, бери и убей, я даже руки не подниму, а она сразу засмеялась и сказала, что это не её рук дело, и предложила мне помощь, так как у меня были разбиты нос, борода с переносицей, глаз затек и заплыл большим синяком, шишкой, и все было в крови. Я её послал на х… и ушёл из кухни.

(Из «Дневника»)

Происшедшее принимает в описании Муханкина контуры покушения, после которого долго приходится зализывать раны.

Отлеживаюсь после побоев, левая сторона лица сильно заплыла. Теперь без темных очков не выйти в город. Лежу, прикладываю компрессы к опухоли, а лекарство народное — это Ленкиного пацана моча.

(Из «Дневника»)

Воображение нашего повествователя рисует неконкретизированные образы наемных убийц с Кавказа, нанятых жестокой и двуличной Женщиной для его истребления.

Перед отъездом из Шахт я решил сделать еще одну запись. Вчера пришли к Лене азербайджанцы. Сосед, что живет через дорогу на квартире, а на базаре наворачивает цитрусовыми. Лена у него немного торгует сейчас. Пришёл еще один азербайджанец из дома, где ранее жила Лена. Это дом участкового. Участковый этого азербайджанца поселил в дом неизвестно по каким причинам. Для меня это странно. Еще был какой-то неизвестный азер. Я его впервые видел, он себя странно вёл. С вечера мы вчера выпивали. Я днём сварил борщ, сделал пюре, нажарил колбасы с яичницей. Я всех угощал. Пили водку, вино, шампанское. Когда стемнело, я пошёл спать, хотя в душе была какая-то тревога. Я заметил, что этот приход к Лене азербонов неспроста, во всяком случае, двоих из них. Того, что живет через дорогу, я не беру во внимание: он мне должен достать пистолет. Сегодня я видел его на базаре, и он обещал достать мне его в конце апреля — начале мая. Ночью в дом пришёл тот азербон, что живет в доме участкового. Говорил, чтобы я дал ему и Ленке вина или водки. Я сказал, что у меня больше нет. Он ушёл, пришла Лена, сказала, что мне сейчас же нужно выйти за двор и уйти куда-нибудь, что это так надо. Я ей сказал, что я буду спать, а завтра уеду из Шахт. Опять пришла Лена и сказала, что мне нужно сегодня же исчезнуть отсюда и желательно сейчас, ночью. Я ей сказал, что уеду завтра, а сейчас буду спать; будешь надоедать, я за себя не ручаюсь.