Чтение онлайн

Но совершенное убийство выполняет затем функцию допинга. И тогда он устремляется к очередной оказавшейся на его пути женщине, доказывая ей и самому себе свою мужскую состоятельность и вместе с тем убеждаясь очередной раз в том, насколько садистские и некрофильские пристрастия приятнее и милее его натуре.

Поэтому приглашение приехать в Зерноград принимается Муханкиным сразу же.

Вот я уже в Зернограде. Встретила она меня хорошо. Приезжала сегодня её сестра Лена. Я ей сделал массаж. Ей понравилось. Она меня хочет, а я не знаю, что ей ответить — у меня так нехорошо на душе. Всякая зараза в голову лезет. И дом же находится напротив милиции. Как какой-то шорох или звук подозрительный, меня передергивает всего, аж руки становятся мокрыми, платочек постоянно влажный. Угораздило меня наделать столько беды — и себе столько мук и страданий?! Подходил к доске розыска. Кажется, нет там моего фото. А там, чёрт его знает: может, по городам уже размножают. А в Шахтах в милиции вроде бы уже составили фоторобота. К доске розыска преступников подходил сколько раз. Вроде бы те же самые и висят. Может, в эту глушь еще не дошло. Как страшно все! И так тяжело и тяжко! Лечь бы с вечера и больше не проснуться. Марина спрашивает, чем я занимаюсь, где работаю, а я не могу ничего сказать и ответить. Мне кажется, еще немного, и я не выдержу и расскажу ей все, но я боюсь: она бывшая ментовская жена. Как все у меня нехорошо! Как мне дурно и противно от самого себя! Голова разлетается на части! Как болит голова! И таблетки эти не помогают. Уже сколько их жрать можно. Может, они просрочены и из них все выветрилось или утратило силу? Не знаю и не пойму… вроде бы цепляет в непонятно какую сторону. Марина увидела таблетки и всякую эту зембуру. Ну хорошо, хоть витамины на верха выставил и дал ей попробовать, а то уже чуть не подозрила. С ментом жила — наверное, чуйка есть на все. Опять спрашивает, чем я занимаюсь, а я ей сказал, что в свои дела никого не посвящаю.

(Из «Дневника»)

Чувство страха, испытанное Муханкиным, не только вполне естественно, но к тому же наглядно подтверждает, насколько четко понимал он, несмотря на столь часто поминаемые им «зембуру», таблетки и спиртное, как могут квалифицироваться его действия с точки зрения нормального сознания.

Встретила Марина меня хорошо. Говорит, что больше никуда меня не отпустит, так как боится за меня. Говорит, что возьмется за моё воспитание. Тревожит одно — что меня могут в любой момент арестовать. Я ничего не знаю про Волгодонск. Брат сказал, что Наташку ищут, что она давно пропала. Милиция к Маринке, его девчонке, приходила и спрашивала про Наташку. Маринка сказала, что они у неё в последний раз играли в карты, потом Наташка ушла и больше она ничего о ней не знает. Как все ужасно! А я сижу, пишу, эту тетрадь веду, а Наташа эта уже, наверное, разложилась вся там в яме. Лучше б я на том месте вместо неё был! Ей уже ничего не надо, она успокоилась навеки, а я еще мучаюсь и страдаю, и никто в моё сердце и в мою душу не заглянет. Я хожу и оглядываюсь, каждый шорох как молотом по голове. И в Шахтах не дали опять умереть. Может, не судьба пока, но все равно же где-то будет конец. Конец всегда будет.

(Из «Дневника»)

То, что Марина Б. ранее была замужем за сотрудником милиции, делает её, похоже, в глазах Муханкина особенно привлекательной. Во всяком случае, как заметит читатель, он придает этому факту особое значение и постоянно возвращается к нему.

Съездили с Мариной в Егорлык к её матери. Мой день рождения 22 апреля там же у её матери отпраздновали. Все было очень хорошо. Но я нервничал, на душе неспокойно и плохо. Но виду не показал, общался немного. Принял своих успокоительных, немного прибило меня, и я не стал пить, а прошёл, лег на диван в зале. Хорошо, хоть ничего не натворил я. Все же боялся, что не дай Бог «перемкнет». И не знаю, чего наделал бы. 23-го ходили на кладбище, где покоятся их родственники. Мы с Мариной и тещей были также на могиле мужа Марины. Он погиб при исполнении служебных обязанностей, и с ним — еще два милиционера. В ряд в одной оградке стоят три памятника. На фотографиях все три парня в милицейской форме с разными званиями. Он работал в ГАИ, её муж. Марина плакала, наверное, хороший парень был. Как-то сердцем понимаю, что и в милиции работают не все гады, хотя и хороших мало. Я стоял и как сквозь землю видел, как он лежит, молодой сильный парень, такой красавец, симпатяга, и его поминают, его нет, наверху, здесь, он давно уже неживой, а лишь тлеет там, под землей, и запечатлен на фотографиях при жизни, и есть в памяти и Марины, и его родителей, и тещи, которая его любила, как сына. А я стою и прошу у него прощения за то, что я появился у Марины, у его жены. Я — недостойный и ужасный человек, негодяй, вор и убийца и даже хуже. Просил простить и за то, что стою у его могилы, что допускаю такую дерзость находиться рядом с этим святым местом. Прости, Виктор, прости. Если бы возможно было, мы бы поменялись ролями жизни и смерти. Пусть бы ты жил, а я где-нибудь не здесь, а подальше лежал бы мертвый и истлевал. Но это невозможно сделать, дорогой. А как хотелось, чтобы ты жил и видел своего сына! Жаль, что он сейчас не здесь, а в школе, в Волгодонске. Но я его не обижал. А брал из школы под расписку и гулял с ним по городу, покупал все, что он желал, катал на себе, давал крутить ему самостоятельно видик. Последний раз мы с ним смотрели все серии «Ну, погоди!». Я встречался с его воспитателем и учителем, присутствовал на уроках, приносил детям и ему конфеты, мандарины, апельсины и яйца шоколадные с сюрпризом. Там у многих детей нет родителей, ты это знаешь, и всех их жалко, они больные, они все прекрасные. Лучше бы ты, конечно, гулял и радовался жизни с сыном и женой. А она у тебя хорошая и доверчивая, и ей нужно жить. Она, конечно, ошиблась во мне, но я постараюсь оставить её в покое. Может быть, достойный парень найдется для нее, и они будут с твоего позволения счастливы. Я виноват, что появился у неё на пути и уже своим прикосновением осквернил её. Прости, дорогой, я не специально это сделал. Я не знал, что у неё был такой муж, как ты. Теперь я вижу и понял, что я должен оставить её, но не знаю, хватит ли у меня ума умно уйти от нее, чтобы она не страдала. А она же думает, что я хороший парень, не зная, кто я на самом деле. Прости, Витя, прости!

(Из «Дневника»)

Много удивительного в этом фрагменте. Чего стоит сам факт воображаемой покаянной беседы о погибшим милиционером? Сентиментальность рассуждений выходит не менее достоверной, чем иные пассажи из эротических фантазий Муханкина-«романиста». Однако внимательный взгляд аналитика сразу же зафиксирует тот факт, что так или иначе неудержимая сила тянет Муханкина в сторону кладбища. Интересна и оговорка о том, что он мог что-нибудь «натворить», и высказанное опасение, что не дай Бог «перемкнет». «Не натворил» по отношению к кому? Не к Марине ли случайно? Отметим кстати, что мать каждой новой знакомой Муханкин без труда производит в «тещи».

Странные и не вполне объяснимые импульсы подталкивают Муханкина и к поездке к отцу.

Утром другого дня мы с Лариной уехали из Егорлыка в Зерноград, а я из Зернограда поехал еще раз повидаться к отцу, к бабуле, к теткам, сестрам и сестре по отцовской родословной. Повидался и со своим учителем, которого с детства помню, потому что он был хороший человек. Посмотрел в школе на классы, на учеников и новых учителей. Одна из моих одноклассниц работает учителем. Повидался и с теми, с кем в детстве творили чудеса, за которые мне сильно доставалось как от своих родителей, так и от их. Сходил еще раз на кладбище и помянул в тишине родственников и товарищей, которые по разным причинам раньше времени ушли из жизни — в основном по своей дурости, молодости, не зная, какие трагические смерти их поглотят навсегда в бездну.

(Из «Дневника»)

В этот приезд к отцу собака, уже знакомая читателям, по-видимому, больше не рыдала. Отец всегда был для Муханкина абсолютно чужим человеком, и это хорошо заметно по имеющемуся в нашем распоряжении документу, в котором он отстраненно и более чем прохладно рассказывает о своих встречах с сыном.

У меня есть сын Муханкин Владимир. Я его помню в основном, когда он был маленьким, а затем они вместе со своею матерью куда-то уезжали. Затем он приезжал учиться здесь в школе вместе с моим старшим сыном, а затем куда-то пропал. Оказалось, что он был в детской трудовой спецшколе. Я долго его потом не видел. В 1994 году ко мне пришло от него письмо из мест лишения свободы в городе Шахты. Он жаловался на свою жизнь, говорил, что стал верить в Бога и уже все надоело, просил разрешения приехать жить в хутор Красноармейский. Я чисто по-человечески разрешил ему. Приехал он первый раз где-то в августе 1992 года. Долго он не был, дня три, не больше. Он ходил к родственникам… Когда он приехал, я предложил ему выпить, но он сказал, что не курит и не пьет. Но тем не менее выпил немного. Ничего особенного не рассказывал. Говорил, что собирается устраиваться на работу в городе Шахты. Дня через три он уехал, а затем еще как-то раз приехал с девушкой Мариной из города Зернограда. Было еще холодно. Это было где-то в феврале месяце. Они пробыли с Мариной день и ночь и уехали. До этого он был в январе месяце, были зимние каникулы… В последний раз он приезжал в день, когда хоронили одного нашего сельчанина… Это было где-то в конце апреля месяца, так как хоронили его после Пасхи. Он также пробыл дня два и уехал. Я его еще обругал, что хватит болтаться. Устраивайся на работу, и нечего мотаться то в один населенный пункт, то в другой. После этого я его не видел.

(Из протокола допроса отца Муханкина от 3 июля 1995 г.)

По-видимому, оба почувствовали, что это расставание навсегда.

А на другой день я уехал в Зерноград. Уезжал с таким чувством, что показалось, будто навсегда. А, может быть, действительно предчувствие чего-то плохого не обманывает. Поживем-увидим, а пока вот сижу и записываю то, что есть, и то, что было. Не каждый день приходится брать эту тетрадь в руки и что-то записать, хорошее или плохое. Иногда, когда есть возможность, перечитываю эти записи, отчего становится невыносимо больно и обидно за себя, за свой образ жизни. Самое страшное, что я вижу, кто я есть. Уже много раз хотел порвать эту тетрадь, но какая-то сила удерживает, и я прячу её в укромные места. Иногда мне хочется взять эту тетрадь и пойти в уголовку или к прокурору, но какая-то сила опять-таки удерживает меня от этого поступка. Иногда так захочется жить и быть не для всех, а хотя бы для кого-то хорошим, добрым, ласковым, а главное, человечным и порядочным человеком, но наступают такие ситуации, где все людское мигом теряется, остается сплошной поганый маразм, и смысл жизни, и все желание жить пропадает. Наступает период озлобления, какой-то всплеск жестокости до беспредела. В памяти всплывает самое худшее и обидное, а значит, сразу исчезает даже небольшое что-то когда-то хорошее. Все становится сразу черным, без просвета, а это ужасно и очень страшно. И такой есть я, и стану ли я лучше теперь? А ведь мне все хуже и хуже, тяжелее и тяжелее — до невыносимости. Теперь, когда я прочувствовал и прожил, и чувствую эти «ужасы», и живу в них, я верю тем, кто был и есть такие же, как я. Этого чувства никому не понять, если он сам не перенесет то же, что и я. Мне так тяжело, и никому об этом нельзя сказать. Это так страшно! Но тех людей убитых уже не вернуть. Я пью и поминаю их, пью и поминаю, а они во снах приходят ко мне, иногда такие ужасные и безобразные. Я от них убегаю и убежать не могу, а гляну вниз — какая-то бездна, и страх еще более возрастает. Приходит Марина с работы, а я лежу и вижу её и не вижу. Она что-то говорит, а я не пойму ничего: кажется, так все где-то далеко. А она уже настоятельно спрашивает: «Вова, ты почему со мной не разговариваешь?» — и тогда я как бы прихожу в себя и где-то начинаю понимать суть её вопроса. А сам не знаю, о чем говорить и что сказать ей. Она глянет в холодильник и спрашивает: «Почему ты ничего не ел?» И опять не знаю, что ей ответить. И до еды ли мне, если уже и еде этой не рад со своей такой жизнью. Тем более одному она и в горло не лезет, а вместе поесть — это еще как-то пойдет.

(Из «Дневника»)

Впрочем, отчаяние причудливым образом сочетается у Муханкина с приподнятым и жизнерадостным настроением.

Хожу, всматриваюсь в зелень деревьев, нюхаю листву, трогаю её пальцами. Такая жизнь зеленая и нежная этих весенних листьев! Они пахнут жизнью. Легкий весенний ветерок веселит их. Они друг друга, кажется, щекочут и смеются детским лиственным смехом. Мне это интересно наблюдать, и я себя как-то неестественно веду. Люди на меня смотрят и думают, что я тронулся умом. Кто-то из прохожих говорил собеседнику: «Глянь, дурак, что делает! Листья жрет!» А я не обращаю особого внимания, уже не впервые слышу подобное. Знали бы, за сколько лет я вижу такие листья, травку, цветы и чувствую весенний запах взрыхленной земли на огороде у дома. Для меня, может быть, это первая и последняя весна за много лет, проведенных за колючей проволокой. Какая все же красивая природа! И её красоту я как будто впервые увидел. Может быть, это из-за предчувствия моего и боязни навсегда все это потерять? Я, как безумец, скупаю букеты пышнейшие сирени, разных сортов цветов, скупаю букеты красных тюльпанов, желтых, белых. Скупаю букетики ландышей, которые так нежно пахнут. Цветы заполнили всю квартиру. Марина недоумевает, к чему бы все это. Хотя ей очень приятно видеть их, и все цветы для нее. Она не может понять, что со мной происходит. Я не могу ей сказать, что я чувствую и предчувствую. Мне кажется, что я живу последнее время на свободе. Мне снятся ужасы и кошмары. Как я еще не кричу во сне? Не представляю, что было бы.

(Из «Дневника»)

Тот же эпизод встревоженного наслаждения весенними цветами воспет в одном из стихотворений Муханкина.

СИРЕНЬ МОЯ Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ

Вне зависимости от того, насколько мы доверяем Муханкину как автору мемуаров, очевидно одно: в его внутреннем мире царила полная вакханалия. Он дошёл до точки кипения, и последствия этого могли быть непредсказуемыми. И они были непредсказуемыми.

В город Сальск я приехал 30 апреля 1995 года около 18 час. 30 мин. из города Зернограда с целью увидеть Юрия К. и его брата, с которыми я учился в спецшколе в Чертковском районе… Улицы, на которой они жили, я не нашёл, так как мне никто не мог объяснить, где она находится, а время было поздним. Я вернулся на вокзал, но там был недолго и не захотел быть, так как вокруг было много сотрудников милиции. Я увидел, что окно в здании открыто, и залез туда, чтобы переночевать. Но меня поздно ночью спугнул милиционер, который отодвинул занавеску и заглянул в окно. Как только он отошёл от окна, я взял магнитофон, который находился в помещении, а также еду и убежал вдоль железной дороги в сторону кладбища.

По всей видимости, я в том же помещении в столе взял нож длинный, около 30 сантиметров. Я хочу добавить, что в той комнате, где я находился, было много вина в закупоренных бутылках. В кабинете, в урне, была пустая бутылка из-под водки. На полу лежали разбросанные вещи — майки и т. д. Было видно, что там кто-то выпивал.

(Из протокола допроса от 2 мая 1995 г.)

Совершив кражу из школы, Муханкин провёл остаток ночи в кабине из-под автомашины, где он спрятал украденные вещи. Когда рассвело, он увидел, что на кладбище идут люди. Не забудем, что это было 1 мая, праздничный день, когда тысячи людей обычно навещают могилы своих близких, — не лучший момент для некрофила, привыкшего украдкой пробираться к своим «товарищам» — «мертвецам в гробах», как он именует их в одном из своих стихотворений.