Чтение онлайн

— Я думал, ты за попкорном пошла, — говорит Нолан, хотя его слова едва доходят до моего сознания, мысли все еще заняты встречей в фойе, пока я осматриваю зал в поисках Сэма.

— Да… попкорн. Я была…

Я не знаю, куда делся Сэм. Оборачиваюсь, чтобы посмотреть назад, через мгновение снова поворачиваюсь вперед, не желая показывать, как сильно он меня встревожил, если он все еще наблюдает. Пытаюсь сосредоточиться на сцене, где шуршат задернутые занавески, а рабочие сцены с другой стороны завершают последние приготовления к представлению.

Как мне уберечь свое прошлое? Как остаться скрытой по ту сторону занавеса, когда кто-то уже взялся за веревку, готовый отдернуть тьму и выставить меня на свет? Что еще смогут увидеть все, если он вытолкнет меня на эту сцену?

— Харпер, — беспокойство в голосе Нолана выдергивает меня из альтернативной реальности, в которую я погрузилась, и возвращает в настоящий мир. Кажется, он даже не пытается это скрыть. Словно это по-настоящему. Не часть игры, не уловка. Не ложь.

— Что? — спрашиваю я, хотя мой голос звучит слабее, чем хотелось бы.

Нолан изучает мое лицо. В его глазах таится тьма. В ней есть острие, которое может пронзить до костей, если я позволю.

— Что случилось?

— Ничего, — я пытаюсь отвести взгляд, но он возвращается к нему, будто я не могу противостоять притяжению. Он уносит меня в открытое море. — Все нормально.

— Что случилось? — повторяет он и кладет руку на мою. Клянусь, это посылает разряд прямо к основанию моего позвоночника.

Я едва заметно качаю головой. Возможно, большинство людей даже не заметили бы. Но я знаю, что он заметил. Когда я прикусываю губу, его взгляд следит за этим движением.

— Ты ничего не сможешь с этим поделать.

— Кто ты такой? — требует ответа Артур с другой стороны от меня. Мы оба поворачиваемся к нему. Подозрение тонким покрывалом скрывает замешательство в его затуманенных серых глазах, словно затянутых пеленой катаракты. — Ты пристаешь к моей дочери?

Жгучая боль сдавливает горло. Я вижу, как Артур пытается сопоставить факты, которые не складываются воедино. Эмоции мелькают на его лице. Он знает, что я не Поппи. Но также он знает, что любит меня как дочь, которую у него отобрали. И я люблю его как отца, которого потеряла. Как друга, который был мне так нужен, когда я осталась одна в этом мире.

До безумия больно осознавать, что скоро он совсем перестанет меня помнить. Но самые тяжелые моменты деменции Артура — это именно такие, когда его самые болезненные воспоминания уносит в море и они кружатся в бурлящих водах времени, чтобы снова обрушиться на него. Это бесконечный цикл — забывать самые разрушительные моменты жизни и перемешивать их с настоящим. И, что самое жестокое, вспоминать все заново.

Когда я снова смотрю на Нолана, его брови нахмурены, а глаза изучают меня. Они исследуют каждую деталь моего лица, проникают сквозь плоть и кости. Не знаю, что он видит. Возможно, проблеск паники, хотя я изо всех сил стараюсь ее скрыть.

Я ненавижу мысль о том, что он обнаружит трещины в неприступной броне Артура. Ненавижу мысль о том, что он найдет во мне слабость. Знаю, что он видит что-то за непроницаемой маской, которую я пытаюсь — и не могу — сохранить.

В его чертах появляется какое-то осознание. Оно читается в морщинах между бровями. В складках вокруг глаз. В том, как приоткрываются его губы, выпуская дыхание.

Но затем, моргнув, его выражение лица проясняется. Рука отрывается от моего плеча. Он наклоняется и протягивает ее через мое колено Артуру с легкой, но радушной улыбкой:

— Прошу прощения, забыл представиться. Я Нолан Роудс, сэр. Рад знакомству.

Артур смотрит на меня, словно ища поддержки, прежде чем пожать руку Нолана.

Свет приглушается. Двое мужчин усаживаются по обе стороны от меня. Включается прожектор. Играет музыка — духовые инструменты вплетаются в мелодию, которая просачивается сквозь приглушенные шепоты, тихие покашливания и шорох одежды.

В темноте рука Нолана находит мою. Он не оборачивается, чтобы увидеть, как по моей щеке скатывается слеза. Но сжимает мою руку так, будто знает об этом. Я закрываю глаза. И почти вижу, как в моем сердце мерцает огонек. Его прикосновение — словно маяк в ночи.

Занавесы отодвигаются в стороны, открывая сцену.

И тогда начинается настоящее представление.

БАЛЛАСТ

~

ХАРПЕР

Нолан держит меня за руку всю первую половину «Красавицы и Чудовища». Когда представление набирает обороты в стиле Кейп Карнажа — с брызгами искусственной крови — и слезы перестают катиться по моим щекам, его большой палец начинает выписывать нежные круги на моей коже, почти зажившей после ожога. Это машинальное движение, словно такое прикосновение настолько естественно для него, что стало второй натурой.

Я даже могу представить нас парой, уютно сидящей в темноте. Что, если бы это было настоящее свидание? Пошли бы мы потом поужинать? Разговаривали бы и смеялись, как обычные люди? Я так долго не позволяла себе предаваться этим сладким мечтам о жизни с кем-то, что даже не осознавала, как сильно скучала по ним. Пустота в груди болит иначе, не так, как когда я думаю об Адаме и о том, что его у меня забрали. Я знаю, что скучаю по нему. Знаю, что одинока. Но именно в этот момент, когда теплая рука Нолана обхватывает мою, я понимаю правду о том, чем занималась последние четыре года. Кажется, я начинаю осознавать истинное влияние травмы, от которой пыталась спрятаться. Я была так сосредоточена на том, чтобы пережить свое горе, что забыла жить.

Приятно испытывать жажду чего-то нового, а не тоску по утраченному.

Когда свет загорается в антракте, Нолан последний раз сжимает мою руку, прежде чем отпустить. Я поворачиваюсь к нему, пытаясь стряхнуть ощущение, будто проснулась после долгого сна.

— Я принесу попкорн, — уверено говорит он. — Что-нибудь еще хочешь?

Во рту внезапно пересыхает. Мне удается выдавить из себя слово, но оно звучит хрипло:

— Фрикадельки.

Нолан смеется. Я уже и забыла, как это звучит. Он так редко смеется по-настоящему. Этот смех глубокий и теплый. Его лицо озаряется, появляются эти убийственные ямочки, и, боже мой, он настолько красив, что у меня глаза болят.