Чтение онлайн

— Дык… Это ж куда тащиться? К рынку аж?

Люба кивнула, подтверждая. А Димка пояснил и «выстрелил» контрольным вопросом:

— Не хочу... Не грязные. А Тефика зачем с собой берешь?

Что вопрос последний и контрольный, понятно — благоверный стал самим собой: неприятным, изворотливым, падким на любую наживу, но и по-собачьи чувствительным ко лжи. Люба понадеялась, что Димкины опасения потратить напрасно время и деньги на домашнее хозяйство сильнее подозрительности, и остальные её слова нужны, чтобы подтвердить придуманную легенду:

— Так выгуляю, пока ждать будем. Что время зря терять? – И обратилась к собаке: — Да, Тефик? Погуляем с тобой?

Пёс завертелся на месте, подпрыгнул, пытаясь лизнуть, и нетерпеливо потянул её вместе с сумкой к двери.

Выйдя из дома, Люба на всякий случай пошла в сторону рынка — Димке никто не помешал бы проследить за ней с балкона. И только, когда увидеть её было нельзя не только с балкона, но даже с крыши дома, свернула к парку.

О том, как фотографировать, она знала очень приблизительно. А точнее – вообще не знала. В памяти всплывали наиболее удачные фотографии с сайта, и Люба, подыскивая что-нибудь похожее, шла и глазела по сторонам. Лавочки были заняты людьми — разговаривающими, читающими газеты, играющими с детьми, — да и сами по себе лавки, покрашенные масляной краской, не казались хорошим фоном.

Её внимание привлек старый летний кинотеатр. Заколоченный, давно позабывший о своём назначении, он стыдливо прятал полуразвалившиеся стены в густых кустах сирени, не успев прикрыть разросшейся растительность лишь один угол, так и выглядывающий из кое-где побитых желтизной зарослей. Свернув с дорожки в гущу кустов, Галя пробралась на небольшой свободный пятачок и оценила кирпичную стену, к которой доверчиво клонился ещё не облетевший куст — кажется, вполне подходящий фон.

И отпустив Тефика погулять, принялась за новое для себя дело — фотографирование.

Если бы ей кто-то сказал, что это так сложно, она никогда бы не поверила. Подумаешь, кнопку нажать! Как бы ни так.

Закрепить на стене шаль было делом ещё более творческим, чем просто связать — вязать она хотя бы умела. А тут надо было придумать как бы закрепить полотно, чтобы оно висело и падало.

Потом сами снимки...

На одну вещь приходилось делать по нескольку десятков кадров: то цвет передан неверно, то плохо освещен нижний угол, то получается неброско, неярко, неинтересно. Или вот ветер приподнимает край…

Люба взмокла и устала. Ещё и пёс добавлял хлопот: то покормить, то напоить, то шикнуть, чтобы замолчал — ужасно не хотелось привлекать внимание гуляющих по дорожке людей, от которых так хорошо отгораживали кусты.

Её спасал только злой азарт. Да и тот потихоньку выветривался.

А вскоре нарисовалось ещё одно неприятное обстоятельство — мальчишки на велосипедах.

Наверное, они бывали на этом месте и раньше.

Наверное, даже часто.

Может быть, даже каждый день.

Люба, ища лучший ракурс, всякий раз вздрагивала, когда окурки, устилавшие отмостку под стеной, неприятно проминались, будто наступаешь на живое. Или когда нога цеплялась за бутылки — то стеклянные, то пластиковые, — и получался характерный звук, тоже неприятный. В общем, по всем этим признакам можно было догадаться, что тут часто бывают другие посетители, кроме неё, ценительницы живописных фонов. И, конечно же, эти посетители явились.

Явились. Остановились поблизости, позвякивали велосипедами. Шушукались. Ждали пока нежданная конкурентка уйдет.

Люба чувствовала их взгляды и улавливала обрывки фраз. Но сфотографировала она не больше десятка шалей, и упорно делала вид, что ничего не замечает, и продолжала фотографировать.

А потом представила, как выглядит со стороны, и чуть не споткнулась — теперь о жестяную банку. Неловко взмахнула руками, и хоть равновесие удержала, не упала, но застыла, чувствуя насколько она нелепо смотрится за своим занятием, как странно распахнута клетчатая сумка, с выглядывающими из неё разноцветными вещами, как нелепа шаль, прицепленная ржавыми гвоздями к выбоинам в кирпичной кладке.

Надо было двигаться, чтобы не подавать виду, а руки не слушались, опускались. Хотелось сгрести все своё добро, утрамбовать его в сумке и убежать.

Но Люба рывком выдернула из души тот утренний злой азарт, заставлявший руки трястись, а душу — вздрагивать, и заставила себя работать. Губы тут же упрямо сжались, а в голове появилась тупая строптивость, заставлявшая снять одну шаль, повесить на стену другую и снова и снова нажимать кружок на экране телефона, игнорируя абсолютно всё — и недовольных конкурентов, и звонко лающего на них Тефика, и своё желание спрятаться.

Мальчишки постояли, наблюдая за странной тёткой, подождали-подождали и, поняв, что место занято и никто не собирается его освобождать, уехали, не скрывая, впрочем, своего возмущения. Люба с облегчением выдохнула и, чуть расслабившись, продолжила фотографировать, хотя и не так азартно: то ли запал иссяк, то ли усталость сказывалась.

И чувствуя это, спешила — уже на чистом упрямстве хотелось сделать как можно больше.

Но мальчишками дело не ограничилось.

К старому кинотеатру вскоре пришел ещё один персонаж. Немолодой мужчина в растянутых трениках и куртке, больше подходящей для работы в полях и огородах, и выглядящей так, словно именно там она и применялась последние пару лет — в полях и огородах, и не только как одежда, но и для переноски и хранения урожая. Выбравшись из кустов, человек замер, рассматривая новую для него картину.

Люба, предчувствуя, что молчанием он не ограничится, торопилась щелкнуть раз и ещё один, и ещё.

Мужик помолчал. Повздыхал. Оставшись незамеченным, не смирился и стал двигаться по небольшому пятачку, пытаясь зайти так, чтобы попасть Любе на глаза. Наконец не выдержал такого небрежения к своей персоне и...

— Девушка! – сказал прямо над ухом.

Такого Люба не ожидала и обернулась. И увидела прямо перед собой руку.

Картина. Старинная картина, прямо из которой к ней тянулся герой древнегреческих мифов — тот же жест, та же поза, та же мольбы во взгляде. От удивления Люба промолчала, и только бровь поползла вверх да что-то дернулось под глазом. Мужчина, расценив эту мимическую судорогу как поощрение, растопырил пальцы и подошел ещё ближе, повторив:

— Девушка! – А потом замешкался, подбирая слова. – А вот скажите… Вам вот нужен… — Всё мялся нерешительный мужик. — Нужен неплохой такой, не старый совсем… Мужчина?

И прищурившись, пронзительно уставился в лицо. Пока он формулировал, Люба оценила обвисшие под грузом лет морщины на шее, давно небритую седую щетину, кривыми белыми закорючками торчащую во все стороны, красные ниточки вен на белках глаз. Осторожно перевела взгляд на всё так же протянутую к ней руку – желтые от табака пальцы дрожали.