Чтение онлайн

Сорок секунд отсчитал на автомате, как считают удары пульса. Корка сформируется сама, если не мешать. Дёрнешь раньше – мясо прилипнет, порвётся, потеряет тот панцирь, ради которого всё затевалось.

Сорок секунд. Поддел лопаткой и щека отошла легко, с хрустящим звуком. Нижняя сторона уже стала тёмно-коричневой, почти бронзовой, с зернистым узором, который видишь только на правильно обсушенном мясе.

Перевернул. Ещё сорок. Потом на ребро, на другое, на каждую грань, пока щека не покрылась коркой целиком. Вторую – следом. Тот же ритуал. Обе легли на тарелку. Тёмные, блестящие от жира, тихо потрескивая.

А дальше в дело вступал отцовский казан. Тяжёлый, чугунный, с толстыми стенками, впитавшими за годы готовок масло и мясные соки до матового чёрного блеска. Средний огонь, две ложки масла.

Две головки лука, полукольцами, упал в масло и зашипели мягко, ворчливо, совсем не так, как мясо. Через минуту острый запах сменился на сладкий, маслянистый. Полукольца осели, стали прозрачными, потом золотистыми, потом тёмно-янтарными, на грани карамели.

Затем морковь крупными кусками. При тушении она отдаст бульону свою сладость. Шесть зубчиков чеснока, целых, просто придавленных плоскостью ножа. Целый зубчик при тушении не горчит, а томится, размягчается, растворяется в соусе, отдавая глубину без агрессии.

Томатная паста. Ложка с горкой, прямо на лук. Прошло всего тридцать секунд, а кислота уже ушла, остались лишь сладость и дымность, цвет потемнел до кирпичного.

Полстакана красного вина. Из тех сортов, что можно пить в среду без повода. Плеснул по краю казана. Вино выпаривалось, алкоголь уходил первым, оставляя только вкус – фруктовый, терпкий, с нотой чёрной смородины.

Бульон. Горячий, из говяжьих костей. Я сварил литров двести еще в ноябре и спрятал в хранилище, отключив для него течение времени, чтобы он не испортился и даже не остыл. Только такой бульон при охлаждении превращается в желе, и это был знак того, что соус получит ту тягучую, шелковистую текстуру, от которой он обволакивает язык и не отпускает. Бульон влился в казан, смешиваясь с вином и томатом.

Три веточки тимьяна, два лавровых листа, одна звёздочка бадьяна для глубины. Для второго слоя, который чувствуешь не языком, а где-то в затылке.

Наконец, щеки отправились в казан, чтобы жидкость покрывала мясо на три четверти. Так верхняя часть будет карамелизироваться от жара, покрываясь тёмной лаковой глазурью, которая при каждом переворачивании будет уходить в бульон, обогащая его. Щёки будут обмениватьсяся с соусом: отдавать вкус и получать нежность. Честная сделка.

Сигилл «равномерности» – начертил кровью на внутренней стороне крышки. Кровь вспыхнула тускло-алым, впиталась в чугун и погасла. Температура внутри распределится идеально: ни горячих точек, ни холодных зон.

Накрыл крышкой. Убрал казан в «тушильню». Сто пятьдесят градусов, ускоренное время. Двадцать минут реальных – три часа внутри.

А пока – хлеб. Нарезал вчерашний, подсушил на сковороде. Масло – оливковое, с чесноком, розмарином и щепоткой соли из трансмутированного песка.

Вынес в зал, разнес по столикам ребят, Грачеву. Последним поставил на столик перед Стальновым.

Он посмотрел на хлеб. На масло. На меня.

– Спасибо, – сказал ровно.

– Скоро будет горячее, – ответил я и сел напротив.

Грачёв начал.

– Исаев, я должен был рассказать тебе раньше. Игорь работает с нами с июля.

Я кивнул. Не удивился – точнее, удивился бы, если бы Стальнов не вышел правительство. Если бы он просто исчез – ладно, но если он с кем-то и контактировал – то с правительством в первую очередь.

– Это была гостайна, – продолжил Грачёв. – Даже Лиза не знала.

Лиза чуть повернула голову. Не обиделась – приняла к сведению. Спецслужбы есть спецслужбы.

– После того, что ты сообщил на ужине, – Грачёв посмотрел на меня, – я передал информацию Игорю и он захотел встретиться лично.

– Понимаю, – сказал я. И повернулся к Стальнову. – Что именно тебя заинтересовало?

Он откусил хлеб. Пожевал. Глаза – на мне. Оценивающие.

– Ты знаешь слишком много, – сказал он прямо в лоб, как и всегда. – Такого, что никто из Отголосков не знает.

– Верно.

– Откуда?

Вот оно. Главный вопрос. Я видел, как он задал его – спокойно, почти небрежно, как будто спрашивал о погоде. Но правое запястье – правое запястье он потирал снова. Значит, ответ был для него важнее, чем он показывал.

И было несложно понять, чем вызвана такая напряженность. Стравинский.

Единственный маг в книге, не только обладавший сопоставимым объёмом знаний, но и связанный с Россией. Единственный, кто мог передать такую информацию.

Стальнов сейчас смотрел на меня и наверняка думал: «Либо этот повар – невероятно информированный союзник, либо агент Стравинского, который ведет какую-то странную игру».

Я чуть не улыбнулся. Мой любимый главный герой подозревал меня в связях с главным злодеем.

– У меня есть источник информации, – сказал я. – Не связанный с отголосками.

– Какой?

– Уникальный. Не могу раскрыть полностью – не потому что не доверяю, а потому что объяснение само по себе создаст проблемы.

Стальнов долго просто смотрел на меня исподлобья. Я знал этот приём, потому что читал о нем не раз. Так что просто ждал.

– Стравинский, – сказал он наконец. – Ты его знаешь?

– Знаю о нём. Лично – нет.

– Контактировал?

– Нет.

– Получал от него информацию?

– Нет.

– Тогда объясни, – сказал он, – как ты знаешь то, что знают только Абсолюты? А кое-что из того, что мне передал Сергей, выглядит так, будто ты и вовсе в курсе того, что могут знать лишь два человека в мире. Я и он.

– Три, – поправил я. – Ты, он и я.

Тишина. Грачёв переводил взгляд с одного на другого. Витька за соседним столом сидел неподвижно, но я видел – пальцы сжаты, Перчатки готовы. Если Стальнов решит, что я враг, Витька встанет между нами. И погибнет, потому что пик шестого уровня магии стали – это не то, что можно остановить гемомантией пятого.

Но до этого не дойдёт. Я знал Стальнова. Лучше, чем он сам знал себя в этой жизни.

– Ты искал Стравинского, – сказал я. Не вопрос. – Нашёл его родителей. Живых и здоровых. Но самого Григория рядом не было. Он исчез.

Стальнов замер. Запястье перестало двигаться. Глаза – стальные, холодные – сузились на миллиметр.

– Откуда ты это знаешь?

– Потому что я знаю Стравинского не многим хуже, чем тебя. Его мотивы, его методы, его слабости. Предположу, что, когда ты вышел на его родителей, он оставил тебе какое-то послание. Предупреждение, чтобы ты не пытался их вмешивать. Я прав?