Чтение онлайн

Я переварил это. Теперь закрытость мировых Абсолютов становилась понятна. Они банально не хотели связываться с настолько хаотичной переменной. Но вот насчет альянса…

С одной стороны Стравинский был прав. На фоне всего того, что они знали, объединение казалось закономерным, по крайней мере на первых порах, пока они не избавятся от угроз в лице Стальнова, Стравинского и меня. Но из того, что я помнил по книгам, настолько просто и быстро сформированный союз все равно казался аномалией.

Например, Джульетта Ла Роса – итальянская Сигиллистка-Абсолют. В прошлом-будущем она несколько лет встречалась с Габриэлем Сузой. Потом он ей изменил, они расстались, а через год Джульетта убила девушку, с которой Габриэль ей изменил, к тому моменту уже ставшую его невестой.

Прямо на венчании.

Превратив сигиллом с отложенным действием в мумию.

После этого между бразилией и италией едва не началась полномасштабная война, а Габриэль несколько раз пытался убить Джульетту и один раз впал в такое бешенство, что Игорю пришлось лично нестись в Пиззу, где Джульетта обитала, чтобы успокоить Сузу, иначе существовал риск полного уничтожения города.

И это был только самый яркий пример.

Лю По, китайский Биомант, не один раз кидал Риши Джиндала, индийского Мутата, на деньги, так как последний, хотя и был гениальным магом, в финансах был дуб-дубом.

Ирина Варпахос – греческая Менталистка, однажды жестоко подшутила над Джульеттой, подловив ее в момент уязвимости и внедрив в сознание установку, по которой во время ежегодного обращения президента Италии к народу, на которое Джульетта была приглашена как почетный гость, Сигиллистка вдруг встала и начала раздеваться в прямом эфире, благо, камеры успели вовремя выключить.

Суза, бывший тем еще бабником, на самом деле не слишком долго страдавший после гибели невесты, во время дипломатического визита в Китай «захомутал» какую-то там четвероюродную племянницу Си Цзиньпиня – Элементалистку уровня Сущности, признанную одной из самых красивых девушек КНР, к которой Лю По – толстый, обрюзгший пятидесятилетний дядька, безуспешно подбивал клинья с самого своего восхождения к власти, как Абсолюта.

За это, на самом деле, мне и нравилась «Кровь и Сталь». В этих книгах каждый персонаж был живым. Абсолюты не сидели в высоких башнях как кощеи, коварно и мудро правя своими землями. Они были людьми, с человеческими страстями, желаниями и проблемами. Просто масштаб этих проблем почти гарантировано выходил на международный уровень.

И Стальнов на самом-то деле не был исключением. Это Стравинский постоянно держался в тени, никогда не участвуя в большой политике и планомерно продвигаясь к своей цели в гордом одиночестве. Главный герой «Крови и Стали» тоже был далеко не безгрешен.

В результате за годы Века Крови между восьмеркой Абсолютов установились настолько натянутые отношения, что описание Стравинского «на дух друг друга не переносили» – было примерно настолько же справедливо, как если бы он сказал, что лев, задравший антилопу «причинил ей некоторые неудобства».

Теоретически эти пятеро действительно могли бы объединиться ради какой-то общей цели или против общего врага. Но на практике то, что такой союз продержался с лета и до сих пор, было ничем иным как чудом.

Тем не менее, Стравинскому было не за чем врать мне об этом. Как минимум потому что Стальнов должен был уже совсем скоро вернуться с вердиктом относительно того, что о моем плане думают в мире. Вот только даже так оставался вопрос.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил я.

– Потому что у меня есть предложение.

Предложение было простым. На удивление простым для человека, который в книге выстраивал многоуровневые стратегии, просчитывая каждый ход на десять шагов вперед.

– Я не трогаю ваш шторм, – сказал Стравинский. – Ту аномальную зону, которая формируется вокруг вашего ресторана. И позволяю нейтрализовывать другие шторма, которые будут возникать в непосредственной близости от городов, так как их, как и этот, можно использовать в качестве баз. Это разумно.

– Спасибо, – сказал я.

– Взамен вы не мешаете мне закрывать остальные шторма. Каждый из них – источник маны, которая отравляет окружающую среду.

Я вздохнул.

– Нет.

Пауза. На этот раз – длиннее предыдущих.

– Нет? – повторил он. Голос не изменился – все тот же ровный тон, все та же академическая невозмутимость.

– Нет. Мне нужны дикие шторма, и вы знаете, для чего. Они выравнивают магический фон, дают естественный рост концентрации маны. Ну, что я рассказываю. Вы и сами прекрасно все знаете.

– Знаю, – сказал он, и впервые в его голосе проступило что-то живое. – Магия – это болезнь. Штормы – симптомы. Единственное лечение – ампутация. Закрыть все. Выжечь дотла. Не дать ей укорениться.

Я смотрел на него и видел стоящую за этой убежденностью трагедию. Вот только здесь, в этой реальности, его семья была жива. Он, фактически, мстил воспоминанию.

Понятно, что было невозможно так просто забыть это, но он всерьез собирался пожертвовать в том числе и собой ради повторения того же финала. И в таком случае для него самого, как бы цинично это ни звучало, не будет разницы между двумя вариантами, ведь после завершения истории он уже не сможет остаться со своей семьей.

– Магия – не болезнь, – сказал я как можно мягче. – Магия – просто еще одна часть нашего мира. Опасная, да. Но это как особый ингредиент вроде рыбы фугу. Если не знаешь, как с ним обращаться, то умрешь. Но если знаешь, то получишь изысканный деликатес.

– Повар, – произнес он с чем-то, похожим на горькое признание. – Вы все измеряете своей кухней.

– А чем плохи метафоры?

– Метафора определяет мышление. Ваша метафора подразумевает, что магию можно приручить, добавить в рецепт, контролировать пропорции. Моя – что фальшивая нота в симфонии разрушает все произведение. И магия – это фальшивая нота в симфонии мира.

Я откинулся на стуле. Помолчал немного.

– Мы не договоримся, – сказал я.

– Нет, – согласился он. – Не договоримся.

Мана в воздухе вокруг него начала уплотняться. Я почувствовал это как перепад атмосферного давления перед грозой.

Его аура разворачивалась волнами. Первая волна была как далекий гул, низкий, на грани слышимости. Вторая оказалась громче, плотнее, надавила на барабанные перепонки. Третья стала еще сильнее, и я почувствовал, как столешница под моими пальцами завибрировала, мелко, на пределе восприятия.