Чтение онлайн

Сын в животе снова пинается — как чувствует, что рядом отец, хочет заявить о своем присутствии. Я вожу ладонью по животу, пытаясь угадать, куда забодает в следующий раз, а потом поднимаю глаза под натиском ощутимого до дрожи синего взгляда.

Вадим смотрит.

Когда видит, как кожа на животе слегка натягивается, уголок рта снова дергается в улыбке. Глаза — такие… счастливые?

Я сглатываю и как только Воронцова говорит, что мы закончили, спускаю ноги с кушетки и сажусь к Вадиму спиной. Быстро, дрожащими руками, расправляю футболку, натягиваю бретели комбинезона. Меня трясет как будто перед панической атакой. Чувствую себя такой беспомощной, как никогда.

Нам снова дают снимки. Точнее. Дают мне, но я, подумав, дергаю подбородком в сторону Вадима. Для него не составит труда просто попросить еще и для себя, но… пусть.

— Что ж, — говорит Ирина Андреевна, когда мы снова оказываемся в ее кабинете, и на лице Вадима снова только сосредоточенность, — все прекрасно. Кристина, Следующий визит — через две недели, по графику.

И Вадима на этот раз уже не будет — иначе она бы озвучила это вслух.

— А пока, — продолжает Воронцова, — нам нужно обсудить еще пару вопросов. Кристина, Вадим Александрович, вы уже думали о том, где будут проходить роды?

— Да, — Вадим отвечает раньше, чем я успеваю открыть рот, — в Шарите.

В Берлине? Я об этом впервые слышу — он меня даже не спросил.

Или… Ах да, как же я могла забыть тот чертов пункт в контракте!

— Я бы хотела рожать здесь, — говорю, набравшись смелости и наглости. — С вами, Ирина Андреевна, если это возможно. Я вам доверяю.

Она смотрит на меня, потом на Вадима. Его лица я не вижу — нарочно стараюсь не смотреть — но уверена, что вряд ли там большой восторг по поводу моей свободы воли.

— У вас еще есть время подумать, — деликатно предлагает она. — Мы можем обсудить это позже. И еще один момент. Вы уже обсудили вопрос возможных партнерских родов? Я бы очень рекомендовала вам, Вадим Александрович, посетить хотя бы пару занятий вместе с Кристиной. Это очень помогает наладить контакт, подготовиться и знать, что делать, чтобы поддержать Кристину в такой ответственный момент.

— Хорошо, — Авдеев снова не дает мне вставить ни слова. — Моя помощница свяжется с вами чтобы согласовать график.

— Нет! — выпаливаю я.

Мы смотрим друг на друга. В его глазах — очевидное, как солнце на небе, предупреждение.

В моих — «Да чихать я хотела на твои искры из жопы, мудак!»

— Я хочу рожать одна, — проговариваю по словам, глядя в его ледяной шторм. От того мужика, который несколько минуту млел, разглядывая ребенка, не осталось даже пыли. Мои собственные воспоминания о тех минутах стремительно превращаются в галлюцинации. — Меня за ручку держать не нужно, врачей будет достаточно.

— Мы обсудим и этот вопрос тоже. — Авдеев на секунду поджимает губы, глядя на меня как на капризного ребенка, устроившего истерику в магазине игрушек.

Из клиники мы выходим молча. На улице светит солнце, но меня отчаянно знобит от авдеевского льда.

Авдеев снова открывает передо мной дверь машины. Но на этот раз я шарахаюсь от его протянутой руки, как от огня. Сама забираюсь на заднее сиденье и демонстративно отворачиваюсь к окну в противоположную сторону.

Он садится за руль. Мы едем. Молча.

Я чувствую себя опустошенной и униженной. Как будто из меня выкачали всю волю к сопротивлению. С новой отчаянной остротой осознаю, что от меня ничего не зависит. Вообще ничего. Он решает, где мне жить, где рожать, с кем рожать. Авдеев решает ВСЕ.

Пытаюсь переключиться с отравляющих душу мыслей на пейзаж за окном, но легче не становится, потому что мы едем не домой. Маршрут другой.

Спрашивать, куда он меня везет, не буду. Пусть делает, что хочет.

Мне уже все равно.

Авдеев привозит меня в место, похожее на дом Тони Старка, только «припаркованный» у самой кромки моря. Сквозь стеклянные стены, от пола до потолка, видна бескрайняя темно-синяя вода и холодное небо. Я знаю, что это одно из лучших мест в городе, но почему-то вспоминаю как мы ели копеечную пиццу в Бруклине и пили кофе из «Старбакс». И вид был лучший в мире, потому что я смотрела на него, пока Авдеев меня обнимал и согревал от ветра.

Нас встречает хостес — девушка с модельной внешностью и заученной улыбкой. Увидев Вадима, расцветает.

— Вадим Александрович, добрый день, — говорит так подобострастно, что хочется изобразить блевоту. — Рады вас снова видеть. Ваш столик готов.

Снова?

Меня он в этот ресторан не водил.

Приводишь сюда свое страшилище, Авдеев?

В другое время я бы с удовольствием пофантазировала на тему того, какой это проёб — водить своих баб в один и тот же ресторан, но сейчас изо всех сил отбиваюсь от этих мыслей. Потому что не хочу думать о том, насколько же я ничтожна.

Хостес ведет нас через полупустой зал.

Мы садимся за лучший столик — уединенный, у самого окна, и мне кажется, что еще немного — и волны разобьются прямо об мои ноги. Здесь очень красиво, но я все равно чувствую себя тупой рыбкой, которую заперли в самом красивом в мире аквариуме, чтобы она могла наблюдать за свободой, которой у нее больше никогда не будет.

Зябко веду плечами от неприятного холодка по коже.

Не от кондиционера, а от ледяного авдеевского молчания. Он просит у подошедшего, отглаженного и накрахмаленного официанта, принести еще одно меню — для меня.

Практически мгновенно на стол передо мной ложится тяжелая папка из тисненой кожи.

Я даже не дотрагиваюсь — аппетита нет. Я даже в теории не представляю, как в его присутствии смогу запихнуть в себя хоть что-нибудь. Особенно после «деликатного» комментария по поводу моих отечных рук. Что будет во время следующего совместного визита? Спросит, нормально ли, что я стала жирной коровой?

Вадим же свое меню изучает как будто даже с интересом.

Чтобы не смотреть на него, разглядываю пейзаж и белые «плавники» парусников на воде, но одергиваю взгляд на засветившийся экран его телефона. Ничего не изменилось — Авдеев все так же кладет его экраном вверх.

Входящий вызов от абонента «Лиза».

Вадим бросает взгляд на экран, сбрасывает и снова возвращается к меню.

Не отвечает.

Если бы это было по работе или по поводу его дурацкого праздника, или няня его дочери или любая похожая причина — он бы ответил.

Значит, твоя Безобразная Эльза — не Эльза, а Лиза?

— Ответь. — Нарочно откидываюсь на спинку стула, давая понять, что заказывать точно ничего не буду. Скрещиваю руки на груди. — А то Бедную Лизу порвет от неопределенности.