Чтение онлайн

— Как… — начала я, но голос сорвался. — Как он мог? Он же… он же не такой.

Шрам посмотрел на меня, его взгляд был тяжёлым, но в нём мелькнуло что-то мягкое, почти отцовское.

— Ромка — боец, Соф. И он любил тебя. Любит. Если Дед что-то сделал, то только потому, что Ромка его попросил. Или заставил. Не знаю, как. Но Дед… он не просто старик. Он был легендой. И если он сказал, что долг выплачен, значит, дело закрыто.

Я опустилась обратно на диван, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я не дала им пролиться. Рома. Он всё ещё боролся за меня, даже думая, что я мертва. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Я должна его увидеть. Должна сказать. Должна жить.

Жизнь начала налаживаться медленно, как река, пробивающаяся сквозь лёд. Шрам приезжал реже, но его новости были как кислород. Дмитрий мёртв, его люди исчезли, угроза растворилась, как дым. Я всё ещё была призраком для мира, но этот призрак начал дышать. Я работала из тени, подписывая документы через Шрама, запуская новые проекты, возвращая «Романов Групп» к жизни. Акции росли, пресса пела о «чуде возрождения», называя Владимира Борисова — Шрама — гением. Я читала эти заголовки и усмехалась. Гений был здесь, в этом доме у реки, с ноутбуком и чашкой холодного кофе.

Лёлька приезжала чаще, её розовые пряди сменились фиолетовыми, а смех стал громче. Она тащила меня в жизнь, как спасатель, вытаскивающий утопающего.

— Хватит прятаться, Соф, — говорила она, разливая вино. — Ты жива. Пора миру это узнать.

Я знала, что она права. Шрам тоже говорил, что путь свободен. Но я медлила. Страх всё ещё цеплялся за меня, как тень. Но однажды утром, стоя у окна, глядя на реку, я решила. Хватит. Я вернусь. Заберу свою компанию. И увижу его.

Первый выход в свет был как прыжок в пропасть. Я выбрала платье — чёрное, строгое, но с глубоким вырезом, подчёркивающим, что я всё ещё София Романова. Макияж — лёгкий, но с акцентом на глаза, чтобы никто не смел отвести взгляд. Я вошла в офис «Романов Групп», и тишина накрыла этаж, как снег. Коллеги замерли, кто-то уронил папку, кто-то шепнул: «Она жива». Я улыбнулась, дерзко, как в старые времена, и прошла в свой кабинет. Мой кабинет. Шрам ждал там, в своём неизменном тёмном костюме, шрам на лице дёрнулся, когда он увидел меня.

— Ну что, королева вернулась? — сказал он, усмехнувшись.

— Давно пора, — ответила я, садясь за стол. — Пора напомнить всем, кто тут главный.

Компания ожила под моими руками. Я встречалась с инвесторами, подписывала контракты, давала интервью. «София Романова вернулась из мёртвых», — кричали заголовки. Я улыбалась камерам, но каждый вечер, возвращаясь домой, думала о нём. Рома. Полгода осталось. Я считала дни, как он считал их в своей клетке.

День свидания был как сон. Я проснулась на рассвете, сердце колотилось, как барабан. Шрам организовал всё — комфортабельная комната в колонии, подальше от любопытных глаз, без решёток, без конвоя. «Как в отеле», — сказал он, усмехнувшись. Но я не могла думать о шутках. Я хотела его увидеть. Сказать. Обнять.

Я стояла перед зеркалом три часа, перебирая платья, как одержимая. Чёрное — слишком строго. Красное — слишком вызывающе. Белое — слишком невинно. Я хотела быть собой, но какой? Той Софией, что танцевала в клубах? Или той, что боролась за компанию? В итоге выбрала платье цвета морской волны — простое, но элегантное, с мягкими линиями, подчёркивающими фигуру. Оно было как я — сильное, но мягкое. Волосы я оставила распущенными, лёгкий макияж, чтобы скрыть тени под глазами. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Не королева. Не тень. Просто женщина, которая любит.

Шрам ждал в машине, его взгляд был спокойным, но я видела, как он нервничает. Он молчал всю дорогу, только иногда бросал короткие фразы: «Не торопись», «Держи себя в руках». Я кивала, но внутри всё горело. Рома. Я увижу его. Секунды тянулись, как часы, дорога к колонии казалась бесконечной.

Комната для свидания была небольшой, но уютной — деревянный стол, два стула, диван у стены, окно с видом на лес. Шрам вошёл первым, я осталась за дверью, спрятавшись, как девчонка, задумавшая сюрприз. Сердце билось так, что я боялась, он услышит. Я слышала их голоса через приоткрытую дверь — низкий, хриплый голос Шрама и его. Ромы. Такой знакомый, но надломленный, как будто время выжало из него жизнь.

— Ну что, Ромка, держишься? — голос Шрама был лёгким, почти весёлым, как будто они сидели в баре, а не в тюремной комнате.

— Живу, — ответил Рома, его голос был хриплым, но в нём была сталь. — А ты чего притащился? Соскучился?

Шрам хмыкнул, я услышала, как скрипнул стул.

— Есть разговор, — сказал он. — Помнишь, что я обещал?

Рома молчал. Я затаила дыхание, прижавшись к стене, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Молчание было тяжёлым, как бетон.

— Я обещание выполнил, сынок, — сказал Шрам, его голос стал тише, но твёрже. — Всё чисто.

Я не выдержала. Шагнула вперёд, толкнула дверь. Она скрипнула, и я замерла на пороге. Рома сидел за столом, его плечи были сгорблены, руки в шрамах лежали на столе, наручников не было, но я видела следы на запястьях — красные, глубокие. Его лицо… худое, измождённое, с тёмными кругами под глазами, но глаза — те же, тёмные, горящие, как угли. Он поднял взгляд, и время остановилось.

Я видела, как его лицо меняется — от усталости к неверию, от неверия к шоку. Его глаза расширились, губы дрогнули, он встал, стул с грохотом упал. Я чувствовала, как слёзы текут по щекам, но не вытирала их. Моя грудь сжималась, как будто кто-то выдавил из неё воздух. Радость, боль, любовь — всё смешалось, как буря. Я хотела броситься к нему, но ноги были как свинец. Он жив. Он здесь. И он видит меня.

— Соф… — его голос сорвался, он шагнул ко мне, но остановился, как будто боялся, что я мираж. — Ты… ты жива?

Я кивнула, слёзы душили, но я улыбнулась — дерзко, как в старые времена.

— Жива, Ром, — сказала я, голос дрожал, но я держалась. — И я здесь.

Он рванулся ко мне, его руки обняли меня, сильные, тёплые, но дрожащие. Я уткнулась в его грудь, чувствуя запах тюрьмы, пота, но под ним — его запах, тот, что я помнила. Мои руки обхватили его шею, я прижалась так, будто хотела стать частью него. Он дышал тяжело, его пальцы впились в мои плечи, как будто он боялся, что я исчезну.

— Я думал… — его голос был хриплым, надломленным. — Я думал, ты сгорела. Я видел… машину…

— Я знаю, — прошептала я, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. — Шрам спрятал меня.

Он смотрел на меня, его глаза блестели — слёзы, которые он не хотел показывать. Я коснулась его лица, пальцы скользнули по щетине, по шраму на скуле. Он был жив. Мой Рома.

— Прости, — сказал он, его голос был как шёпот ветра. — Я не успел… не спас…

— Ты спас, — перебила я, сжимая его лицо в ладонях. — Ты остановил его. Дмитрий мёртв. Из-за тебя. Из-за Деда. Ты спас меня.

Он замер, его глаза сузились, но он не спросил. Не сейчас. Он просто обнял меня снова, крепче, и я почувствовала, как его сердце бьётся, как моё. Шрам кашлянул за спиной, но я не обернулась. Этот момент был наш.

— Свали — прошипел Ромка, и я тихо хихикнула.

— А по уважительнее можно? — буркнул Шрам, будто обиделся.

— Свали, пожалуйста.

И он ушел, оставив нас наедине.

Дверь за Шрамом закрылась с глухим стуком, и мир сузился до неё. София. Её тепло в моих руках, её дыхание, её запах — живой, настоящий, не сон. Я прижимал её к себе, чувствуя, как дрожат пальцы, как сердце колотится, будто хочет вырваться из груди. Она была здесь. Жива. Но разум отказывался верить. Я видел огонь, обугленную машину, слышал слова копов, чувствовал, как мир рушится. А теперь она стояла передо мной, её глаза блестели, слёзы катились по щекам, и я не знал, как удержать это всё — радость, ярость, неверие — в одной клетке, которую звал своим телом.