Чтение онлайн

— Уж, поверь, в этот раз он не отмолчится.

Телефон, который мне выдал Шрам, на экстренный случай, завибрировал. Взяв и открыв сообщение, я застыла.

— Что такое? — спросиал плдруга заметив мое состояние.

Я ответила не сразу.

— Дмитрий мертв — произнесла еле слышно, дрожащим голосом. — И Шрам нашел остальных. Всех.

Тишина. Слишком тихо. Камера спала, храп раздавался, как гул мотора, кто-то бормотал во сне. Я лежал, глядя в потолок, когда услышал шаги. Лёгкие, крадущиеся, не как у охраны. Кто-то двигался по коридору, где свет ламп едва пробивался сквозь решётки. Я сел, мышцы напряглись, как струны. В тюрьме тишина — это тревога. Тишина — это нож в темноте.

Дверь камеры скрипнула. Не наша, соседняя. Я прищурился, вглядываясь в полумрак. Тени двигались — две, нет, три. Быстрые, как крысы. Я знал этих ребят. «Крысы» — так их звали за глаза. Банда Лысого, мелкие шестёрки, которые работали на одного из местных «авторитетов». Лысый был не из главных, но ядовитый, как гадюка. Его люди промышляли крысятничеством — воровали посылки, выбивали долги, резали тех, кто не платил. Обычно они не лезли к тем, кто мог дать сдачи. Но этой ночью что-то пошло не так.

Я сполз, босые ноги коснулись холодного пола. В камере было тихо, но я чувствовал — что-то назревает. Шёпот из соседней камеры, приглушённый, но резкий, как шипение змеи. Потом — глухой удар, будто кулак врезался в тело. Сдавленный стон. Я сжал кулаки, кровь застучала в висках. Не моё дело. Не лезь, Рома. Досиди тихо. Но что-то внутри, та часть, которая всё ещё помнила её голос — «Ты не такой, как они», — не дала мне лечь обратно.

Я шагнул к решётке, прижался к ней, вглядываясь в коридор. Тени двигались. Трое. Один держал что-то блестящее — нож, самодельный, из заточенной ложки. Двое других прижимали кого-то к стене. Я не видел лица, но слышал хрип — слабый, старческий. Это был Дед. Все звали его так. Старик, лет под семьдесят, худой, как скелет, с седыми волосами, которые торчали, как проволока. Он сидел пожизненно, никто точно не знал, за что. Ходили слухи — то ли за убийство какого-то большого шишки в девяностых, то ли за аферы с миллионами. Дед не говорил, а спрашивать в тюрьме — плохая идея. Но он был тихим. Безобидным. Всегда сидел в углу, читал потрёпанные книги, кашлял так, что, казалось, лёгкие вылетят. Лысый его недолюбливал, но до сих пор не трогал. Видимо, время пришло.

— Где бабки, старый? — шипел один из Крыс, голос высокий, как у подростка. — Знаем, тебе посылку передали. Делись, или кишки выпустим.

Дед что-то пробормотал, но я не расслышал. Удар. Ещё один. Хрип стал громче, надрывнее. Я сжал решётку, металл впился в ладони. Не моё дело. Не лезь. Но ноги уже двигались. Я знал этот коридор. Знал, где спит охрана, знал, что камеры в этом блоке сломаны с прошлой недели. Лысый выбрал момент. Чёрт.

Я постучал по решётке, тихо, но резко. Сосед по камере, здоровяк по кличке Борода, приоткрыл один глаз.

— Чё тебе? — пробормотал он, не вставая.

— Крысы Деда мочат, — шепнул я. — Надо вмешаться.

Борода фыркнул, повернулся на бок.

— Не твоя забота, Ковал. Спи.

Я стиснул зубы. Борода был прав. Но я не мог. Дед был никем — просто старик, который кашлял и читал. Но он был слабым. А я… я не мог смотреть, как слабых бьют. Не после неё. Не после Малого.

Я схватил ботинок, сунул в него кусок мыла — старый трюк, чтобы добавить веса. Не нож, но сойдёт. Дверь камеры была открыта — охрана иногда «забывала» закрывать на ночь, за определённую плату. Я выскользнул в коридор, двигаясь бесшумно, как тень. Сердце колотилось, но разум был холодным. Я знал, что делаю. И знал, что это глупо.

Крысы были в соседней камере. Дед сидел на полу, прижавшись к стене, его лицо было в крови, очки разбиты. Один из Крыс, мелкий, с татуировкой паука на шее, держал его за ворот, другой размахивал заточкой перед его лицом. Третий стоял у входа, на стрёме, но смотрел в другую сторону. Ошибка.

Я шагнул вперёд, ботинок с мылом в руке. Третий обернулся, но поздно — я врезал ему в висок, он рухнул, как мешок, даже не пикнув. Двое других замерли, их глаза расширились. Дед поднял взгляд, его лицо было серым, но в глазах мелькнуло что-то — не страх, а удивление.

— Ковал? — выдохнул тот, что с ножом, его голос дрогнул. — Ты чё творишь?

— Отойди от старика, — сказал я, голос низкий, спокойный, но внутри всё кипело. — Или я тебе череп раскрою.

Мелкий с татуировкой рассмеялся, но смех был нервным.

— Ты один, Ковал. А нас двое. И у меня заточка.

Я шагнул ближе, ботинок качнулся в руке, как маятник.

— Попробуй.

Тот, что с заточкой, бросился вперёд, лезвие сверкнуло. Я уклонился, поймал его запястье, вывернул, пока не хрустнуло. Он заорал, нож упал. Я врезал ему ботинком в живот, он согнулся, хватая воздух. Мелкий рванулся ко мне, но я был быстрее — поймал его за шею, впечатал лицом в стену. Хруст, кровь брызнула, он осел, хрипя. Дед смотрел, не шевелясь, его глаза блестели в полумраке.

— Ты цел? — спросил я, переводя дыхание. Адреналин всё ещё гудел в крови, но я держал себя в руках.

Дед кивнул, его кашель был сухим, как треск веток.

— Жив, — прохрипел он, вытирая кровь с лица. — Зачем полез, Ковал?

Я пожал плечами, бросая ботинок на пол. Двое Крыс корчились, третий всё ещё был в отключке.

— Не люблю, когда слабых бьют.

Он посмотрел на меня, его глаза, мутные от возраста, были острыми, как лезвия.

— Ты не из таких, — сказал он, его голос был слабым, но твёрдым. — Иди. Пока охрана не привалила.

Я покачал головой, помогая ему встать. Он был лёгким, как ребёнок, кости торчали под тонкой кожей. Я довёл его до нар, он сел, тяжело дыша. Крысы начали шевелиться, но я знал — они не полезут. Не сегодня.

— Лысый не простит, — сказал Дед, глядя в пол. — Это его люди.

— Плевать, — ответил я, вытирая кровь с кулаков о штаны. — Пусть попробует.

Он хмыкнул, его кашель перешёл в смех, слабый, но живой.

— Слышал о тебе, Ковал. Боец. Но глупый. Зачем за меня впрягся? Я никто.

Я посмотрел на него. Дед. Все звали его так, но никто не знал его настоящего имени. Ходили байки — он был кем-то в девяностых. Может, боссом, может, киллером. Говорили, что он провернул аферу с нефтью, обчистил какого-то олигарха, а потом сдал своих, чтобы спасти шкуру. Другие шептались, что он убил федерала, который копал под его семью. Правда или нет — никто не знал. Дед не говорил. Он просто сидел, читал, кашлял. Но в его глазах было что-то. Не страх, не слабость. Что-то, что заставляло Лысого держаться подальше. До сегодняшнего дня.

— Ты не никто, — сказал я, садясь напротив. — Лысый не просто так на тебя наехал. Что он хотел?

Дед пожал плечами, его пальцы дрожали, но он сжал их в кулак.

— Посылка, — сказал он. — Дочка прислала. Книги, лекарства. Они думали, там бабки.

— Дочка? — я прищурился. Никто не знал, что у Деда есть семья.

Он кивнул, его взгляд ушёл в пол.

— Она не знает, кто я. Думает, я мелкий вор. Пишет иногда. Присылает книги. — Он кашлянул, его лицо скривилось от боли. — Лысый думал, там что-то ценное. Дурак.