Чтение онлайн

Дверь скрипнула. Я вздрогнула, пульт выпал из рук, ударился о пол. Шрам. Его массивная фигура заполнила дверной проём, шрам на лице дёрнулся, как живой. Он выглядел измотанным, куртка мятая, под глазами — тёмные тени, но в его взгляде была искра. Живая. Я смотрела на него, не дыша, боясь спросить. Боясь услышать.

— Уже видела? — спросил он, его голос был низким, хриплым, но в нём была странная лёгкость, как будто он сбросил тонну с плеч.

Я сглотнула, горло сжалось, как будто кто-то затянул петлю.

— Рома… — мой голос дрожал, слёзы душили. — Это был он? На носилках… это он?

Шрам замер, его глаза сузились. Он шагнул ближе, его рука легла на спинку кровати, тяжёлая, но не угрожающая.

— Нет, — сказал он, его голос был твёрдым, но мягким, как будто он боялся меня сломать. — Это не он. Роман жив.

Я задохнулась, слёзы хлынули, но теперь они были другими — не отчаяние, а облегчение, острое, как нож. Жив. Он жив. Я сжала простыню, пытаясь унять дрожь в руках.

— Где он? — спросила я, голос был хриплым, но я смотрела ему в глаза. — Ты видел его?

Шрам кивнул, он как будто хотел улыбнуться, но не мог.

— Его взяли. Вместе с Дмитрием. Порешил двоих, но он жив, Софи. И я вытащу его.

Я смотрела на него, чувствуя, как сердце бьётся, как будто хочет вырваться из груди. Жив. Рома жив. Но в наручниках. Из-за меня. Из-за этой проклятой компании.

— Дмитрий… — начала я, кивая на телевизор, где всё ещё мелькали кадры.

Шрам кивнул, прислонившись к стене.

— Флешка. Там всё — контракты, счета, доказательства. Дмитрий организовал нападение на тебя, на Катю. Убил свою мать. Хотел забрать компанию. Но теперь он в клетке. И не выберется, уж я об этом позабочусь.

— Хорошо. — я выдохнула с облегчением, хотя и понимала о чем он говорит — Если нужны будут деньги...

— Нет, — перебил он, его голос был резким, как удар. — Ничего не нужно. Не опускайся до уровня твоей бабки. Ты выше и лучше их. А за Ромку не волнуйся, я присмотрю за ним там.

— Там? — я замерла, сердце сжалось. — Его посадят?

Шрам рассмеялся, хрипло, почти жестоко.

— Они, конечно, были уродами, но никто его по головке не погладит за убийство. Присядет, как миленький.

— Не смешно, — процедила я сквозь зубы, гнев вспыхнул, как спичка. — Он не виноват.

Шрам посмотрел на меня, его глаза сузились, но в них мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Единственное, чем ты можешь ему помочь, — это нанять хорошего адвоката. Если присудят самооборону, будет хорошо.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Адвокат. Самооборона. Слова звучали, как приговор, но я цеплялась за них, как за спасательный круг. Рома жив. Это было главное. Но в наручниках. Из-за меня. Из-за компании. Я посмотрела на телевизор, где всё ещё мелькали кадры: Дмитрий в наручниках, склад, мигалки. Компания. Моя компания. Я не дам ей рухнуть. И я не дам Роме сгнить в клетке.

— Я найду адвоката, — сказала я, голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Лучшего. И я вытащу его. А компания… — я сделала паузу, чувствуя, как решимость вытесняет страх. — Она моя. Я не позволю ей развалиться. Не позволю Дмитрию победить, даже из тюрьмы.

Шрам кивнул, уголок его рта дёрнулся в почти улыбке.

— Вот и отлично— сказал он.

Я кивнула, сглатывая слёзы. Боль в рёбрах была ничем по сравнению с огнём в груди. Я не слабая. Не сломаюсь. Я вспомнила Романа — его взгляд, его руки, его голос, когда он сказал, что сделает всё, чтобы защитить меня. Теперь моя очередь.

— Найди мне адвоката, — сказала я, глядя Шраму в глаза. — Самого лучшего. Деньги не проблема.

. — Договорились, — сказал он. — Отдыхай. Я вернусь с именами.

Он повернулся и вышел, его шаги затихли в коридоре. Я осталась одна, глядя на телевизор, где кадры новостей сменились рекламой. Дмитрий в клетке. Рома жив, но в беде. Компания на краю пропасти. Я сжала кулаки, чувствуя, как боль становится частью меня. Рома. Я вытащу тебя. И я не дам им сломать нас. Никому.

Три месяца. Девяносто два дня. Две тысячи двести восемь часов. Я считал их, пока стены камеры не начали смыкаться, как челюсти. СИЗО пахло сыростью, потом и ржавым металлом. Свет — тусклый, как надежда, лился из лампы под потолком, мигая, будто насмехаясь. Я сидел на нарах, глядя на трещину в бетоне, которая напоминала её лицо. Видимо схожу с ума. София. Её глаза, её голос, её тепло. Всё, что я потерял. Всё, что я не спас.

Они сказали, что она мертва. Автокатастрофа. Огонь. Ничего не осталось. Я не верил. Не хотел. Но видел кадры по телевизору в комнате допросов — обугленный остов машины.

Я кричал тогда, бил кулаками по столу, пока наручники не впились в запястья. Они молчали, копы, только смотрели, как на зверя. Шрам не пришёл. Никто не пришёл. Я остался один, с её именем в голове, с её тенью в каждом углу. Она была всем. Моим светом. Моим смыслом. А я подвёл её. Не успел. Флешка, Дмитрий, правда — всё это стоило её жизни. Моей жизни.

Дни тянулись, как цепи. Допросы, адвокаты, бумаги. Я не слушал. Всё, что я делал — ради неё, ради того, чтобы Дмитрий сгнил за свои грехи.

Адвокат, которого мне дали, был скользким типом с тонкими губами и дорогим костюмом. Он говорил о самообороне, о смягчающих обстоятельствах, о том, что я «герой», разоблачивший Дмитрия. Герой. Я смеялся ему в лицо, пока горло не саднило. Герой не теряет того, кого любит. Герой не сидит в клетке, считая трещины на стене. Он твердил, что я могу выйти, если суд признает самооборону. Я не верил. Не хотел. Без неё ничего не имело смысла.

Суд назначили через три месяца. Девяносто два дня ада, где каждый вдох был пропитан её отсутствием. Я не знал, что будет дальше, и не хотел знать. Но когда меня вывели из камеры, заковали в наручники и повели в зал суда, что-то внутри шевельнулось.

Зал суда был холодным, несмотря на лето. Деревянные скамьи, запах старой бумаги и пота. Судья — женщина с лицом, высеченным из камня, смотрела на меня, как на экспонат. Прокурор, лысеющий мужик, расписывал мои «преступления». Убийство. Незаконное хранение оружия. Участие в перестрелке на складе. Он говорил о «хладнокровии», о «мести». Прокурор требовал семь лет. Семь лет без неё. Я почти смеялся. Какая разница — семь или семьдесят?