Чтение онлайн

— Маскируйся. И ни звука. Если кто-то узнает, я тебя не спасу.

Я надела светлый парик, тёмные очки, шарф, закрывающий пол-лица. Одежда — мешковатая, не моя, как будто с чужого плеча. Я смотрелась в зеркало и не узнавала себя. Тень. Призрак. Но это было неважно. Я должна была увидеть его. Убедиться, что он жив. Что он всё ещё борется.

Зал суда был холодным, как склеп. Я сидела в последнем ряду, сгорбившись, пряча лицо под шарфом. Сердце билось так, будто хотело вырваться. Когда его ввели, я задохнулась. Рома. Он был худее, чем я помнила, щёки впали, под глазами — тени, но его глаза… Они были такими же — тёмными, горящими, как угли. Наручники звякнули, когда он сел, и я сжала кулаки, чтобы не закричать. Хотела подбежать, обнять, сказать, что я жива, что я здесь, что я люблю его. Но я не могла. Шрам сидел впереди, его плечи были напряжены, как у зверя перед прыжком. Он знал, что я здесь, но не оглядывался. Он предупреждал: ни звука.

Прокурор говорил о «хладнокровии», о «мести». Я смотрела на Рому, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я не дала им пролиться. Он не смотрел в зал, его взгляд был прикован к трещине в полу, как будто там была вся его жизнь. Адвокат, говорил о самообороне, о героизме, но Рома казалось не слушал. Я видела, как его челюсть сжимается, как пальцы стискивают край стола. Он был один. Один в своей боли. И я не могла к нему подойти.

Когда судья объявила приговор — два года, с учётом СИЗО — я почувствовала, облегчение. Полтора года, осталось совсем немного.

В коридоре, когда его уводили, он увидел Шрама. Я затаила дыхание, прячась за колонной. Его голос, хриплый, полный боли, резанул, как нож:

— Ты знал. Ты знал, что она умрёт.

Я закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Он думал, что я мертва. Его глаза, полные ярости и отчаяния, жгли меня, даже на расстоянии. Шрам покачал головой, его голос был твёрдым.

— Я сделал, что обещал. Дмитрий сгниёт. А ты… держись, Ромка. И не делай глупостей. Полтора года — это фигня. Прошу, ради неё.

Рома сжал кулаки, наручники звякнули, и я видела, как его плечи дрожат. Он отвернулся, и его увели. Я стояла, чувствуя, как слёзы текут по щекам, но я не вытирала их. Я хотела бежать за ним, кричать, что я жива, но ноги были, как свинец. Шрам оглянулся, его взгляд нашёл меня в толпе, и он покачал головой, как будто говоря: «Не смей». Я кивнула, сглатывая слёзы, и ушла, растворяясь в толпе.

Жизнь в доме у реки была как сон, в котором ты не можешь проснуться. Дни сливались в одно серое пятно. Утро — кофе, горький, как мои мысли. День — ноутбук, где я читала отчёты о компании, которые Шрам присылал по зашифрованному каналу. Ночь — вино и тишина, где я боролась с желанием всё бросить и побежать в город. Шрам настоял, чтобы я не выходила. Ни звонков, ни писем, ни соцсетей. Я была мёртвой для мира, и это убивало меня.

Компания. Моя компания. После ареста Дмитрия акции рухнули, инвесторы разбежались, как крысы. Но я не могла позволить ей умереть. Это было всё, что осталось от отца. От меня. Я сказала Шраму, что нужно выкупить акции, пока они на дне. Он смотрел на меня, как на сумасшедшую.

— Ты понимаешь, что это значит? — рычал он, его шрам дёрнулся. — Мне придётся встать во главе. Я, чёрт возьми, не бизнесмен.

— А я — бизнесмен, — ответила я, глядя ему в глаза. — Ты будешь лицом. Я буду мозгом.

Он ворчал, ругался, говорил, что это безумие, но согласился. У Шрама были связи, деньги, которые он скопил за годы в тени. Он выкупил акции через подставных лиц, стал номинальным главой «Романов Групп». В новостях его называли Владимиром Борисовым — имя, которое он выбрал, чтобы не светиться. Я видела репортажи, где он, в строгом костюме, с холодным взглядом, давал интервью. Он ненавидел это, я знала. Но делал. Ради меня. Ради Ромы.

Я работала из тени. Ноутбук, телефон, зашифрованные каналы — это был мой мир. Я анализировала отчёты, подписывала документы через Шрама, искала новых инвесторов, запускала проекты. Компания начала оживать. Акции росли, заводы гудели, пресса пела о «возрождении империи». Но каждый заголовок был как нож. Это была моя компания, но я не могла её коснуться. Не могла выйти и сказать: «Я здесь».

Лёлька приезжала раз в месяц. Шрам не хотел, но я настояла. Без неё я бы свихнулась. Она привозила вино, новости, смех, который был как глоток воздуха. Однажды, в ноябре, когда река покрылась тонким льдом, мы сидели у камина, бутылка пино нуар была наполовину пуста. Лёлька, как всегда, болтала без умолку, её волосы, теперь с розовыми прядями, блестели в свете огня.

— Слушай, Соф, — сказала она, крутя бокал в руках, — ты как монашка в изгнании. Когда ты уже вернёшься к жизни? Это же не дело, сидеть тут, как в гробу.

Я смотрела на огонь, чувствуя, как гнев и боль поднимаются, как волна.

— Я не могу, — сказала, голос был тихим, но дрожал. — Если я вылезу, они найдут меня. Ты видела, что Дмитрий сделал. Он в тюрьме, но его люди… — Я замолчала, сжимая бокал так, что он чуть не треснул.

Она вздохнула, её глаза, обычно такие лёгкие, потемнели.

— Я знаю. Но, Соф, ты же не можешь вечно прятаться. А Рома… — Она замялась, глядя на меня. — Он бы не хотел, чтобы ты так жила.

Его имя было как удар. Я поставила бокал, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

— Не говори о нём, — прошептала я, голос сорвался. — Ты не понимаешь. Я была на суде. Видела его. Он… он кричал на Шрама, обвинял его, что тот знал, что я умру. Он думает, что я мертва, Лёль. Понимаешь? Он думает, что я сгорела в той машине. И я… я не могла даже подойти. Не могла сказать ему. — Я задохнулась, слёзы хлынули, и я не остановила их. — Я хотела обнять его, сказать, что я жива, что я люблю его, но Шрам… он сказал, что это убьёт нас обоих.

Лёлька молчала, её рука легла на мою, тёплая, но я не чувствовала тепла. Только боль.

— Ты правда любишь его?

Я кивнула, вытирая слёзы.

— Извини за мои слова, но это так на тебя не похоже, — сказала она, её голос был мягким, но в нём была тень удивления.

— Сама в шоке, — усмехнулась, глядя на неё. — Столько лет этих бесполезных связей, а появился тот, кто, казалось бы, мне совсем не подходит, и я поплыла.

— Ты наконец почувствовала... — она запнулась, — ну, я про секс.

— Секс был, но... чёрт, я не могу вспомнить, почувствовала ли что-то, — я покачала головой, слова жгли горло. — Просто всё было таким... приятным, что ли. Само осознание того, что он целует меня, касается... Всё это приносило удовольствие.

Лёлька смотрела на меня, её брови приподнялись, но она не смеялась. Она понимала.

— Похоже он тот самый.

— Да, но я незнаю, чувствует ли он тоже самое ко мне.

— Уверена, скоро все закончится и тогда ты пойдешь к нему и все узнаешь.