Чтение онлайн

– И он должен принять это лекарство, – Он показал фиолетовый пузырек. – Три чайные ложки и сосчитай до шестидесяти после первой и второй.

– Есть сосчитать до шестидесяти, сэр. Столько, сколько он сможет съесть, затем выпить лекарство, три чайные ложки и считать до шестидесяти между приемами, – Она никогда не видела хирургов такими серьезными и, уходя, сделала двойной реверанс, наступив Киллику на ногу.

Еще один час прошел в напряженной сосредоточенности, а поскольку они использовали особые чернила, которые нельзя было ни стереть, ни изменить, ни размазать, страницы становились все более грязными; наконец, когда оба остались довольны и даже ни разу не поссорились (что, когда речь идет о шифровке, говорит о многом), Стивен с удовольствием запечатал хрупкие листы и отнес их сначала в каюту, чтобы Джек дрожащей рукой расписался на них ("Бедняга, от него осталась лишь половина прежнего Джека", сказал себе Стивен), а затем на палубу.

– Мистер Хьюэлл, – обратился он к вахтенному офицеру. – я хотел бы, если возможно, подняться на борт ”Исаака Ньютона", лиссабонского пакетбота, а, по-моему, не стоит беспокоить "Рингл", тем более что капитан желает, чтобы шхуна направилась в Вальпараисо как можно быстрее.

– Что ж, сэр, мы мигом спустим на воду синий катер, – это, несомненно, самая ходкая шлюпка, которая у нас есть. Мистер Хэнсон, синий катер, пожалуйста. Доктор, могу я спросить, как себя чувствует капитан? Люди очень за него беспокоятся.

– Думаю, для беспокойства нет причин. Вчера ему действительно сильно досталось, особенно по голове и плечу, и он потерял много крови; но он хорошо поел и, я думаю, сейчас спит. Или скоро заснет.

– Слава Богу, – сказал Хьюэлл, и несколько матросов, слушавших слова доктора с серьезным видом, удовлетворенно кивнули.

Даже до того, как он начал считать себя частью военно-морского флота (а этого очень долго не происходило из-за необъяснимой, но обширной физической, умственной и духовной некомпетентности), до того, как он принял эту жизнь, такую же тщательно организованную, как у пчел в улье, Стивен Мэтьюрин испытывал уважение к флоту и своего рода загадочную привязанность к морякам, особенно когда они находились на борту своих кораблей, этих удивительных деревянных жилищ, иногда столь же красивых, сколь и неуютных. Но никогда еще он не был так поражен, как сейчас, когда команда только вчера сильно потрепанного в кровавом бою корабля, повинуясь короткому приказу офицера и звукам боцманской дудки, спустила на воду аккуратный, безукоризненно чистый катер, установила на нем мачту и отправила юнгу, чтобы тот сопроводил его вниз, к кормовой скамье, на которой лежали подушки.

– Куда прикажете, сэр? – спросил рулевой.

– На лиссабонский пакетбот, но скажи мне, как там ваш Уильям?

– Что ж, сэр, его очень сильно ранили, но доктор Джейкоб надеется спасти ногу. Берегите голову, сэр, мы отходим.

Капитан "Исаака Ньютона" изменил курс, чтобы дать катеру подойти, и через несколько минут Стивен, судорожно прижимая к себе за пазухой бумаги, которые стоили таких трудов и несли такие важные известия, с трудом преодолел расстояние между катером и пакетботом и поднялся на борт. Оказавшись в безопасности, он некоторое время переводил дыхание, а потом передал пакет Добсону, своему очень старому другу, который, как энтомолог, был знаком с сэром Джозефом Бэнксом. Затем, хотя он очень искренне желал , чтобы они поскорее отправились в путь, – особенно Склейтер и его друг, которые должны были пересечь перешеек и сесть на корабль в Чагресе на Атлантическом побережье, – он принял их самые сердечные поздравления и коротко рассказал им о ходе баталии, насколько мог судить о ней со своего боевого поста на нижней палубе.

Вернувшись на борт фрегата, Стивен направился прямиком вниз, к своим пациентам; Джек, конечно, все еще спал и проспал бы довольно долго, если мак и чемерица сохранили свою целительную силу; но гораздо важнее было то, что на его лицо понемногу возвращались молодость и счастье, – по крайней мере, оно больше не напоминало лицо смертельно больного, – в то время как в его плече, несмотря на ужасный на вид синяк, не было никаких признаков инфекции, как и в ноге, которая выглядела заметно менее опухшей. Стивен вспомнил, как однажды он отозвался о способности капитана Обри "выздоравливать, как молодой пес", но под влиянием некоторой религиозности или, возможно, простого морского суеверия он отбросил эти мысли и поспешил в лазарет, где провел, в целом, удовлетворительное совещание с Джейкобом, Полл и Мэгги, а потом в каюту, где он с большим рвением и убежденностью принялся за составление своего письма чилийским властям.

* * *

– Это действительно очень хорошее письмо, дорогой коллега, – сказал Джейкоб. – Даже если бы я мог предложить какие-либо изменения, чего я не могу сделать, поскольку, как мне кажется, вы превосходно обрисовали ситуацию, настаивая на неизбежности вторжения Перу, срочности просьбы верховного лидера и искренней поддержке ваших политических советников. Так вот, даже если бы я мог предложить какие-либо изменения, я бы не стал этого делать, потому что знаю, как вам хочется отослать "Рингл" в Вальпараисо, и любое переписывание текста ради, скажем так, какого-то лишнего сослагательного наклонения невыносимо расстроило бы вас. Давайте запечатаем письмо, адресуем его Сан-Мартину и отправим, не теряя ни минуты.

– Добрая вы душа, Амос, – ответил Стивен, пожимая ему руку. – Пожалуйста, разогрейте воск, – И через несколько минут он сказал: – Мистер Хардинг, капитан все еще крепко спит. В его состоянии сон, тишина и отдых имеют первостепенное значение, и мне бы очень не хотелось его беспокоить. Тем не менее, известие о нашей победе должно достичь Вальпараисо как можно скорее, и я готов взять на себя всю ответственность за то, чтобы вы отправили письмо, адресованное чилийским властям, на борт "Рингла" и поручили мистеру Риду доставить его как можно скорее.

– Текст письма ведь согласован вами с капитаном?

– Да, сэр.

– Тогда я тут же вызову "Рингл".

Любо-дорого было смотреть, как шхуна быстро и плавно прошла с подветренной стороны "Сюрприза" при сильном ветре с запада-северо-запада, приняла пакет, повторила приказы и устремилась на юг с такой скоростью, что корпус исчез за горизонтом еще до того, как Стивен покинул палубу.

С любых точек зрения, эта новость в Вальпараисо была встречена восторженно: музыка и танцы с ночи до утра, речи, еще речи, гомерическое пьянство со стороны Королевского военно-морского флота и некоторых индейцев из внутренних регионов страны, многочисленные обвинения в безнравственном поведении. Но прекрасные западные ветры, которые Джек Обри так часто восхвалял как идеальные для прохода Магелланова пролива и которые позволили "Ринглу" проделать весь путь со скоростью, часто достигавшей пятнадцати узлов, и так вахта за вахтой, вскоре стали совершенно неблагоприятными и даже смертельно опасными. Когда они пытались обогнуть мыс Ангамос, захваченный фрегат потерял крюйс-марс и все, что возвышалось над ним, что ужасно их задержало.

Тем не менее, в порту их встретил всеобщий энтузиазм, десятки официальных выступлений и, конечно, великолепные обеды. И именно в то время, когда он готовился к одному из них, который, как говорят, был последним перед отъездом Карреры [64] , плохое настроение Джека, его типичный для больного дурной нрав, – возможно, вызванный поздним осложнением в одной из его ран, – так сильно беспокоил Стивена. Он был чрезмерно активен, вставая задолго до того времени, которое Стивен и Амос сочли бы разумным, и с головой уходя в ремонт "Эсмеральды" и переоснащение "О'Хиггинса" и "Кобры" Линдсея, а также небольшой флотилии шлюпов, на которых он и несколько его офицеров обучали более способных молодых чилийцев, на редкость приятных джентльменов. На этот раз он намеревался взять их с собой хотя бы в часть плавания для изучения архипелага Чонос, но это во многом зависело от того, что ему удастся достичь сегодня вечером.

От чрезвычайной активности Джек сильно уставал, а также становился раздражительным, если не сказать грубым; он сильно похудел, ходил с палкой и был более вспыльчивым, чем помнили даже его самые старые товарищи по плаваниям.

– Я бы хотел, чтобы вы перестали давить на это проклятое место, – сказал он Стивену, который снова перевязывал ему ногу, прежде чем он мог надеть бриджи. – Это чертовски больно... – Он осекся. Стивен не обратил на это внимания: он был всецело поглощен поиском признаков глубокой инфекции, которой он опасался и которую он уже видел раньше в подобных ранах; но, не найдя ни подтверждения, ни опровержения своих страхов, он снова с удивительной ловкостью перевязал рану. – Я не должен был так говорить, – сказал Джек, когда все было готово. – Большое вам спасибо. Мне жаль, что я на вас сорвался. Вы очень терпеливый человек, Стивен... Боюсь, в последнее время общение со мной требует ангельского терпения. Конечно, я расстроен, несмотря на исход сражения, ведь погибло много хороших матросов, старых товарищей, а фрегат так сильно пострадал. Но больше всего меня беспокоит скрытое недовольство. Матросам не заплатили, призовые деньги так и не были распределены, и люди не смогут позволить себе простых удовольствий моряка, а что это такое, вы не хуже меня знаете, – даже, наверное, лучше, будучи врачом. Они знают, что это опасно, но им это нравится, и если их этого лишить, то они становятся раздражительными и грубыми, а если дела пойдут совсем плохо, может дойти и до бунта.

– Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите.

– Даже так? – спросил Джек, пристально глядя на него, но не задавая дальнейших вопросов. – Да, и другие офицеры заметили признаки этого. Если бы мы были хорошо снабжены и находились в море, я бы не беспокоился, но мы, скорее всего, будем находиться на берегу довольно долго, а матрос на берегу часто ведет себя, как последний дурак. Помимо всего прочего, он может дезертировать, а ведь кроме многих испытанных старых товарищей, у нас на борту есть несколько по-настоящему горячих голов. На ближайшие несколько недель у нас хватит припасов, и я велел Адамсу выдать по два доллара на человека, но когда припасы и доллары кончатся...