Чтение онлайн

Если по ту сторону серого мира иллюстраций в книгах подобные вещи происходили хотя бы однажды, подумал я, то и я сам, возможно, когда-нибудь увижу, как это происходит, — не только в моем воображении, пока я читаю какую-нибудь старинную книгу, но и на экране моего личного кинотеатра, в моем особняке, защищенном высокими проволочными заборами.

* * *

На многих белых пространствах вокруг серых иллюстраций в отцовском экземпляре «Тысячи и одной ночи» кто-то за много лет до того, как я впервые увидел эту книгу, поставил штамп с помощью резиновой подушки и штемпельной подушечки, черное кольцо со словами: « Библиотека тюрьмы Ее Величества, Джилонг» .

Мой отец проработал надзирателем двенадцать лет до моего рождения и два года после. Последней из четырёх тюрем, где он проработал эти четырнадцать лет, была тюрьма Джилонг. В тот месяц, когда мне исполнилось два года, мой отец перестал быть надзирателем и переехал с женой и сыном из Джилонга в Мельбурн. В последние дни четырнадцати лет, которые мой отец прослужил надзирателем, я часто смотрел на единственное зрелище, которое, как я помню, видел за два года жизни в Джилонге, и которое также является самым ранним зрелищем, которое я помню в своей жизни.

Я смотрел вниз с высокой площадки деревянной лестницы позади арендованного родителями дома в пригороде Белмонт города Джилонг. Сначала я посмотрел на забор из серых досок в конце родительского двора, затем на ряд сараев с серыми стенами и белесыми крышами в соседнем дворе. Перед каждым сараем была стена из металлической сетки. За сеткой виднелось серо-белое пятно – десятки кур, бродивших в своем тесном сарае.

Глядя, я одновременно прислушивался. В любое время дня многие куры молчали. Те, что шумели, издавали тот или иной звук, типичный для кур, когда они собираются вместе. Но с того места, где я стоял высоко над курятниками, я слышал каждый момент дня пронзительный и непрерывный звук, словно каждая курица в каждом сером сарае постоянно жаловалась.

В каждом из многочисленных мест, где он жил после отъезда из Джилонга, мой отец держал дюжину или больше кур породы светлый сассекс. За каждым домом, где он жил, отец отгораживал три четверти заднего двора, чтобы у птиц было, как он выражался, место, где можно размять крылья. Мы с мамой иногда жаловались, что птицы вытаптывают траву и превращают двор в пыль или грязь, но отец никогда не запирал кур в сарае.

В течение девятнадцати лет своей жизни после того, как он покинул Джилонг, мой отец редко вспоминал о четырнадцати годах, когда он был тюремным надзирателем.

Однажды я спросил отца, откуда у него этот странный серый плащ, который он носил на заднем дворе в дождливые дни. Он называл его «клеёнкой и накидкой» и рассказал, что все надзиратели в тюрьмах носят такие вещи в дождливые дни. Он сказал, что забыл вернуть клеёнку и накидку, когда перестал быть надзирателем.

Однажды ночью, когда мне было тринадцать лет, я услышал радиопередачу о человеке, который убил трёх молодых девушек в районах около Мельбурна как раз перед моим рождением. Слушая её, я думал, что мужчина и девушки — вымышленные персонажи, но в конце передачи отец сказал мне, что то, о чём я слышал, в основном произошло. Убийцу звали Арнольд Содеман, и его повесили в тюрьме Пентридж, в пригороде Мельбурна, где я позже родился. Мой отец был одним из надзирателей, дежуривших в то утро, когда Содемана повесили. Когда я спросил, как выглядел и вёл себя Содеман непосредственно перед тем, как его повесили, отец сказал мне, что лицо Содемана стало таким серым, какого мой отец никогда не видел ни у одного другого живого человека.

До самой смерти мой отец хранил среди обуви на дне шкафа кусок дерева длиной примерно с его предплечье. Этот кусок дерева был слегка сужающимся и выкрашен в чёрный цвет. Сквозь отверстие, просверленное в узком конце, проходил круг прочного шнура. Этот кусок дерева был дубинкой, которую мой отец носил с собой, когда дежурил в тюрьме Джилонг.

Когда мой отец умер более двадцати лет назад, и я полагал, что большинство его друзей тоже умерли, и что я никогда не узнаю о жизни отца больше того немногого, что я уже знал, я прочитал короткий абзац о своем отце в печатной брошюре.

В листовке содержались разнообразные подробности из истории острова Френч в Вестернпорте. Примерно через десять лет после смерти отца я начал замечать газетные статьи, в которых Френч-Айленд описывался как место, привлекательное для туристов, но за пятьдесят лет до этого часть острова была одной из четырёх тюрем, в которых мой отец проработал надзирателем четырнадцать лет.

В одном из абзацев листовки я прочитал, что мой отец (чья фамилия была написана с ошибкой) примерно за десять лет до моего рождения завез на Френч-Айленд фазанов, которые там ещё процветали к моменту составления листовки. Мой отец разводил фазанов в клетках тюрьмы и выпускал их птенцов в кустарники вокруг острова.

Прочитав листовку, я захотел узнать, кто предоставил составителям листовки информацию о моем отце и фазанах. Я

От одного из составителей я узнал, что письмо пришло от женщины (которую описали как пожилую и немощную) из пригорода Мельбурна. Я написал ей.

Женщина написала мне безупречным почерком, что была немного знакома с моим отцом. Заметку о фазанах она получила от своей сестры.

Когда мой отец служил надзирателем в тюрьме на острове Френч, её сестра жила с родителями, которые были фермерами на острове. Её сестра и мой отец были хорошими друзьями. Всякий раз, когда автор письма возвращалась в те дни на остров Френч, чтобы навестить родителей, она предполагала, что мой отец ухаживает за её сестрой. Однако позже её сестра покинула дом, чтобы стать монахиней. Сестра всё ещё оставалась монахиней. Когда автор письма рассказал её сестре о том, что готовится брошюра для туристов об истории острова Френч, сестра настоятельно попросила её передать составителям брошюры информацию о человеке, который завёз на остров фазанов.

Автор письма назвала в нём орден монахинь, в который вступила её сестра, и монастырь, где она до сих пор жила. Я знал об ордене монахинь только то, что слышал в детстве: что это был закрытый орден, члены которого никогда не покидали своих монастырей. Монахиня, которая была близкой подругой моего отца, жила в монастыре в пригороде Мельбурна с того самого 1930-го года, когда она покинула Френч-Айленд, где мой отец выпускал в кустарник молодых фазанов и курочек. За все прошедшие с тех пор годы монахиня, которая когда-то казалась её сестре объектом ухаживаний человека, ставшего впоследствии моим отцом, принимала в монастыре только самых близких членов семьи.

Посетители сидели в комнате для посетителей, а монахиня разговаривала с ними из-за стальной решетки, вмонтированной в стену комнаты.

* * *

Помню, как встретил сына у входной двери в тот день, когда шёл шторм, забрал у него портфель и дал ему полотенце из бельевого шкафа, чтобы вытереть лицо и волосы. Помню, как заварил ему чашку какао, пока он снимал мокрую одежду и вытирался в ванной.

После этого я пошёл в ванную, собрал мокрую одежду и положил рубашку, майку и трусы в корзину для белья. Мой сын

стоял в гостиной перед газовым обогревателем в спортивном костюме и пил какао, пока я расправляла его свитер и брюки на сушилке для белья перед ним.

Мой сын иногда обвиняет меня в том, что я забыла важные детали тех лет, когда я готовила ему обеды, варила какао, убиралась в шкафах, стирала его одежду и читала ему сказки на ночь. Недавно я пересказала ему те самые слова, которые он сказал мне семь лет назад, стоя перед обогревателем в гостиной и попивая какао, но он посмотрел на меня так, словно мне приснился этот мрачный день, мой двенадцатилетний сын, попавший в грозу, и мыши, которые так и не появились.