Чтение онлайн

Я разорвала детские письма, потому что вспомнила о коробке с письмами, выпавшей из такси по дороге из детского квартала к моему новому адресу. Я представила себе, как кто-то нашёл коробку на улице, прочитал имена на обороте конвертов и отправил конверты обратно детям, которые учились в моём классе, и о том, как дети и их родители начали понимать, что случилось с письмами.

Когда я начал упаковывать вещи в квартире, я думал разжечь огонь в маленьком дворике за квартирой и сжечь конверты вместе с их содержимым. Но потом мне представились обрывки обгоревшей бумаги, которые ветер переносит через забор вокруг многоквартирного дома и уносит на восток, к домам детей, которые были моими учениками. Я мысленно представлял себе серые листы бумаги, на которых чётко виднелись чёрные штрихи, и все эти серые листки плыли к тем же детям, которые писали на них послания, когда они были частью белых страниц.

* * *

Мой сын стоял и пил какао, пока я раскладывал его мокрую одежду на лошади. Я сказал ему, что его проблемы пока позади. После шторма он в безопасности и сухости у себя дома; аппарат облегчил его астму; он может посидеть со мной в гостиной и посмотреть, как шторм проносится над домом.

Сын сказал мне, что у него выдался не тяжёлый день. Он утверждал, что день был довольно приятным. Его класс в старшей школе выдался практически свободным после обеда. Сначала один из учителей заболел, а потом учитель естествознания дал им свободный час в последний час, потому что мыши не прилетели.

Мой сын рассказал, что класс по естествознанию с нетерпением ждал появления мышей уже три-четыре недели. Учительница сообщила им, что заказала пятьдесят мышей из лаборатории. Она заранее спланировала с классом серию экспериментов. Небольшие группы мышей будут помещены в отдельные клетки. Некоторым мышам будет разрешено размножаться. Каждый ученик в классе будет отвечать за кормление и наблюдение за одной из клеток с мышами.

Сын рассказал мне, что мыши должны были прибыть в школу тем же утром, но так и не появились. Сын почистил клетку, где будут содержаться мыши. Он выложил небольшую кучку рваной бумаги, чтобы мыши могли выстелить ими картонный домик для гнезда. Но учительница естествознания в начале последнего урока объявила классу, что люди, привезшие мышей, её подвели. Мыши не пришли, и ей придётся провести большую часть урока, звоня по телефону, чтобы узнать, что с ними случилось. Пока её не будет в классе, учительница сказала, что класс может использовать это время для самостоятельных занятий. А потом, как рассказал мне сын, учительница вышла из класса, и остаток урока он провёл, разговаривая с друзьями или наблюдая за приближающейся бурей.

Слушая сына, я испытывал жалость к какому-то человеку или чему-то, что не мог назвать. Возможно, мне было жаль сына и его друзей, потому что они так долго ждали мышей, которые так и не пришли. Или, возможно, мне было жаль учительницу, потому что ей пришлось разочаровать класс, или потому что ей пришлось солгать классу (потому что она забыла заказать мышей, или потому что она узнала много дней назад, что мыши никогда не появятся, но побоялась сказать классу). Или я

Возможно, им было жаль мышей, потому что такси, вёзшее их в школу, перевернулось во время шторма, а коробки с мышами вывалились на дорогу и лопнули, после чего мыши ползали по мокрой серой дороге, растерянные и растрёпанные, или их унесло быстрым течением воды в сточных канавах.

Каждый раз, когда мой сын произносил слово «мыши» , он делал слабые знаки глазами, ртом и плечами. Наверное, никто, кроме меня, не заметил бы этих знаков. Он слегка скосил глаза, чуть-чуть растянул уголки рта и чуть-чуть сгорбил плечи. Видя, что мой сын делает эти слабые знаки, я и сам нашёл повод произнести слово «мыши» и сделать слабые знаки в ответ на его произношение.

Эти слабые знаки были последними следами знаков, которыми мы с сыном обменивались в ранние годы его детства, когда кто-то из нас говорил о мышах или других маленьких пушистых зверьках. В те годы, когда он или я произносили слово «мышь» или « мыши» в присутствии другого, каждый из нас смотрел на него искоса, сгорбился, прижал плечи к голове, широко раскрыл рот и сложил руки перед грудью, образовав лапы.

Раньше я всегда воспринимала знаки моего сына как сигнал о том, что в душе он мышь. Он говорил мне, что он меньше других детей и слаб из-за астмы. Когда я сама отвечала ему знаками в те годы, я говорила сыну, что понимаю его «мышиность» и никогда не забуду каждый день класть ему в блюдце горстку овсяных хлопьев, кубик хлеба, намазанный веджимайтом, и кусочек салата, или класть в угол его клетки кучку рваной бумаги, когда ночи становились прохладными.

Когда мой сын подал мне слабые знаки в тот день, когда шёл шторм, он, казалось, говорил, что всегда будет наполовину мышонком. Он, казалось, говорил, что не забыл, как я пять лет назад говорил ему, что он избавится от астмы через пять лет; он не забыл, но знал, что то, что я ему сказал, было неправдой. Он, казалось, говорил, что каждый день помнит то, что я ему говорил пять лет назад; он вспоминал это, когда хрипел и задыхался по дороге домой во время только что прошедшей бури; но он знал, что я…

рассказал ему то, что я ему рассказал, только для того, чтобы он мог поверить в прежние годы, что однажды он перестанет быть мышью.

В тот день, когда разразилась буря, мой сын, казалось, говорил мне, что его жизнь в качестве мыши не была невыносимой; он не был несчастен, когда шёл домой под дождём; он не был несчастен и сейчас, сидя со мной и наблюдая, как последние облака плывут к холмам к северо-востоку от Мельбурна. Казалось, он наконец признался мне, что говорит мне всё это, потому что понимал, что я тоже отчасти мышь и всегда буду ею.

* * *

В четырнадцать и пятнадцать лет я держал мышей в клетках в сарае из цементных плит за домом моих родителей в юго-восточном пригороде Мельбурна. Большинство мышей были белыми, серыми или палевыми. Несколько мышей были пестрыми. Я занимался селекцией мышей, стремясь вывести только пестрых. Я держал около дюжины самок в одной большой клетке, а четырёх-пятерых самцов – в маленькой клетке на противоположной стороне сарая от самок. У меня также было две небольшие клетки для разведения, где самец и самка содержались вместе, пока самка не набухала детёнышами, после чего самца возвращали в его одиночную клетку. Из каждого помёта я оставлял только одного-двух пестрых мышей. Остальных я топил. Я помещал ненужных мышей в старый носок с горстью камешков и опускал их в ведро с водой. Держа носок в воде, я ни разу не взглянул на свои руки.

Каждый день я проводила в сарае наедине с мышами не меньше часа. Я кормила мышей, чистила их клетки и раскладывала обрывки бумаги для их гнезд. Затем я изучала диаграммы и таблицы с родословными мышей и пыталась решить, какая самка, а какой самец станут следующей парой для размножения.

Пока я наблюдал за мышами, я также прислушивался к определённым звукам, доносившимся из-за одной из серых стен сарая. Я прислушивался, чтобы знать, когда женщина из соседнего дома находится у себя на заднем дворе.

Женщине было около тридцати лет. Она жила с мужем, матерью и маленькой дочерью. Вся семья была латышской и разговаривала друг с другом на языке, который, как я предполагал, был латышским. Всякий раз, когда я слышал…

Услышав голос женщины сквозь стену сарая, я запер дверь сарая и скорчился в углу за клетками с мышами. Я делал в углу всё, что мог, как одинокий самец, желающий быть одним из пары для размножения. Пока я скорчился в углу, я ни разу не взглянул на свои руки. Вместо этого я прижал ухо к цементной плите, чтобы услышать голос женщины, говорящей на её родном языке. Услышав голос, я убедил себя, что женщина обращается только ко мне и говорит без смущения или стыда.

* * *

В ноябре и декабре большинство детей, казалось, забыли, что писали письма в Новую Зеландию. Только один мальчик всё ещё тихонько спрашивал меня каждые несколько дней, что, по моему мнению, могло случиться с посылкой с письмами. Этот мальчик не был одним из моих любимчиков, хотя и одним из самых умных в классе. Он не был одним из моих любимчиков, потому что слишком часто бывал непоседливым и болтливым. Один из его бывших учителей сказал мне, что мальчик стал таким, каким стал, потому что его отец слишком беспокоился о нём. Отец сам был учителем и слишком внимательно следил за мальчиком.