Чтение онлайн

* * *

Пока я писала этот абзац, начинающийся со слов «Я помню…», мне следовало бы вспомнить, что я бы не стала варить какао, пока сын снимает мокрую одежду. Я бы подождала, пока сын не сделает то, что он делал каждый день, приходя домой. Я бы не начала варить какао, пока из комнаты сына не услышала пыхтение и шипение аппарата, который он называл своей машиной.

Мой сын был астматиком и принимал лекарства каждые несколько часов каждый день. Одно из лекарств представляло собой жидкость, которую нужно было вдыхать в виде пара. Три или четыре раза в день мой сын сидел по десять минут с маской из прозрачного пластика, надетой на его нос и рот. Его лекарство находилось в пластиковом цилиндре, прикрепленном к нижней части маски. Резиновая трубка соединяла этот цилиндр с насосом, работающим от электродвигателя. Насос нагнетал воздух по резиновой трубке в цилиндр. Как, я никогда не понимал, но сжатый воздух превращал жидкое лекарство в цилиндре в пар. Большая часть пара висела в маске и вдыхалась моим сыном, но часть пара выходила по краям маски и через вентиляционные отверстия. Когда мой сын впервые увидел нити пара, дрейфующие и вьющиеся вокруг его лица, он назвал их своими усами.

* * *

В первые пять лет жизни мой сын часто лежал в больнице. Каждый день, пока он был в больнице, я сидел у его кровати утром и днём, пока жена была на работе, а дочь – у соседей.

Больница была построена на крутом склоне холма, и палата моего сына находилась на верхнем этаже. Стеклянная дверь с одной стороны его палаты вела на веранду с видом на долину Ярры. Время, когда мой сын лежал в больнице, всегда приходилось на позднюю осень или зиму, дни часто были туманными или дождливыми, и никто не выходил на веранду. В такие дни я сидел у кровати сына, глядя в окна и на веранду, пытаясь разглядеть сквозь туман или моросящий дождь холмы Темплстоу или кустарники вокруг Уоррандайта.

В туманные или дождливые дни я читала сыну его любимые книги, книги его сестры и новые книги, которые покупала ему каждый день. Я снабжала его бумагой, цветными ручками и карандашами, а если он слишком уставал, я рисовала перед ним и делала бумажные модели. Каждый день по дороге в больницу я покупала ему ещё одну машинку Matchbox для его коллекции. Мы с ним клали мягкие игрушки под зелёное покрывало на его кровати, называли зелёные холмики холмами и отправлялись в долгие, извилистые путешествия с игрушечными машинками по воображаемому ландшафту.

Если погода была хорошая и моему сыну было не тяжело дышать, я выводила его на веранду.

От парапета нашей веранды до пола веранды наверху шла стена из прочной проволочной сетки. Мы с сыном прижимались лицами к ней.

Иногда мальчик стоял рядом со мной, а иногда ехал на спине, положив подбородок мне на плечо. Мы смотрели на машины на дороге далеко внизу, на поезда, проезжающие по мосту, на девушек в серо-голубой форме на территории колледжа Богоматери Маунт-Кармель, на зелёные холмы Темплстоу, а иногда…

если небо было совершенно ясным — на длинном темно-синем холме Донна-Буанг, в тридцати милях отсюда, где начинались горы.

На веранде мой сын обычно бодрился и с нетерпением ждал выписки из больницы. Он рассказывал мне о том, что видел по ту сторону забора. Я ждал, когда он задаст мне два вопроса, которые он всегда задавал, думая о будущем. Я ждал, когда он…

спросить, почему он страдает астмой, в то время как так много других детей дышат свободно, и спросить, когда же он навсегда освободится от астмы.

У меня был готов ответ на каждый из двух вопросов сына, но я не просто отвечал словами. Я получил образование учителя начальных классов после окончания средней школы. Я перестал работать учителем за год до рождения сына, но до этого десять лет преподавал в классах мальчикам и девочкам девяти-десяти лет. Разговаривая с сыном или дочерью, я любил использовать свои учительские навыки.

На веранде больницы я сначала сказал сыну, что каждому человеку дано вытерпеть равное количество страданий в течение жизни. Однако, сказал я, одни люди пережили больше всего страданий, когда были ещё мальчиками. (В этот момент я рисовал руками в воздухе над головой сына фигуру, которая должна была изображать тёмно-серое облако. Затем я раздвигал руки, изображая, как облако раскалывается, и сразу же после этого взмахивал десятью пальцами в воздухе над головой сына, изображая сильный дождь, льющийся на мальчика.) Другие, сказал я, не испытывали страданий в детстве. (Я немного опустился к полу веранды и попытался изобразить мальчика, легко и беззаботно подпрыгивающего.) Прошли годы, сказал я, и два типа мальчиков выросли в мужчин. Первый мужчина, который страдал в детстве, теперь был сильным и здоровым. (Я поднял сына на спину и бросился к проволоке, словно собираясь разорвать ее на части.) Второй мужчина, однако, не был готов к страданиям. Когда страдание угрожало этому человеку, он бежал от него, пытался спрятаться и жил в страхе перед ним. В этот момент я опустил сына на пол веранды, отступил от него и стал тем человеком, который не научился страдать рано. Я посмотрел в воздух. Я увидел, как моя собственная рука описывает широкий круг прямо над моей головой, и понял, что этот круг — черная грозовая туча. Затем я увидел свою собственную руку с вытянутым указательным пальцем, снова и снова устремляющуюся вниз в воздухе вокруг моей головы. Я понял, что вокруг меня сверкают молнии, и я убежал.

Веранда детского отделения за эти годы превратилась в свалку игрушек и мебели. Отвечая на вопрос сына, я всегда старался стоять на определённом месте. Когда я играл человека, боящегося страданий, мне нужно было лишь пробежать несколько шагов до заброшенной больничной койки, стоявшей в углу веранды. Затем я…

Я заполз под кровать, чтобы спастись от молнии. Но на кровати не было ни матраса, ни постельного белья – надо мной была лишь тонкая стальная сетка, служившая основанием для матраса. И моя пантомима всегда заканчивалась улыбкой сыну из-под кровати, словно тот, кто сбежал, теперь считал себя в безопасности, в то время как, невидимый для меня, чуть выше меня указательный палец одной руки тыкал и ощупывал щели в провисшем основании матраса.

Отвечая на другой вопрос, который задал мне сын, я бы постарался быть осторожнее. Ни один врач никогда не говорил ни мне, ни моей жене больше, чем то, что у определённой части детей после достижения половой зрелости приступы астмы случаются значительно реже. Но иногда я читал в газете о бегуне, жокее или футболисте, который в детстве страдал тяжёлой астмой. Я прикреплял фотографию этого человека к дверце нашего холодильника, чтобы мой сын видел её каждый день.

Зимой, когда моему сыну исполнилось семь лет, его астма была сильнее, чем в любую предыдущую зиму. Однако ещё летом, позапрошлом, я думал, что вижу признаки того, что мой сын идёт к победе над астмой. Когда он лежал в больнице, когда ему было семь лет, и он задал мне второй из двух вопросов, я проявил безрассудство. Я сказал ему, что худшее наконец-то позади.

С того года, говорил я ему, с каждым годом он будет становиться сильнее, а его астма – слабее. Через пять лет, говорил я ему, наша мечта сбудется: он избавится от астмы и будет дышать легко.

* * *

За четырнадцать лет до того, как моему сыну исполнилось семь лет, я каждый день проводила полдня в комнате с задернутыми шторами. Это была гостиная в съёмной квартире, которую агент по недвижимости описал как роскошную, полностью меблированную, автономную квартиру, подходящую для молодой пары бизнесменов или специалистов. В то время я жила одна, и арендная плата за квартиру составляла сорок процентов от моего чистого заработка, но я решила жить в этой квартире, потому что устала делить ванные, туалеты и кухни с незнакомыми, одинокими мужчинами и женщинами из пансионов и доходных домов, где я жила с тех пор, как пять лет назад покинула родительский дом.

Квартира находилась на первом этаже, а окна гостиной выходили на гравийную подъездную дорожку и часть улицы, а также на пешеходную дорожку перед домом.

из многоквартирного дома. Я держал шторы на окнах гостиной своей квартиры закрытыми, потому что хотел, чтобы соседи и прохожие думали, что меня нет дома.

За четырнадцать лет до того, как моему сыну исполнилось семь лет, я работал учителем в начальной школе в юго-восточном пригороде Мельбурна. Этот пригород когда-то был приморским курортом, отделённым от пригородов, которые тогда назывались пригородами Мельбурна, пастбищами, болотами и огородами. Даже в 1950-х годах место, где я преподавал в молодости, в 1960-х, некоторые молодожёны выбирали местом для медового месяца. Многоквартирный дом, где я жил с опущенными шторами, находился в старой части пригорода, где когда-то прогуливались молодожёны. Начальная школа, где я работал учителем, находилась на окраине пригорода, на склоне холма, с вершины которого можно было увидеть не только залив Порт-Филлип, но и, далеко на юго-востоке, часть Вестернпорта, а в ясную погоду – даже серо-голубое пятно, которое было уголком острова Френч.

Большинство детей в школе, где я преподавал, жили более чем в двух милях от моего дома. Когда я только переехал в съёмную квартиру, я не хотел, чтобы дети или их родители знали, что я живу в их районе. Я не хотел, чтобы дети или их родители знали, что я провожу каждый день, каждый вечер и почти каждую субботу и воскресенье один в своей квартире. Я не хотел, чтобы родители особенно удивлялись, почему у меня, кажется, нет друзей – ни мужчин, ни женщин, или чем я занимался всё это время, пока был один в съёмной квартире.