Чтение онлайн

Я свободно размышляю о мозге человека, стоящего перед книжными полками и пытающегося вспомнить: пытающегося (хотя он этого и не знает) спасти последний след собственного письма – спасти свою мысль от угасания. Я знаю, что это моё мышление в каком-то смысле ложно. Но я всё равно доверяю своему мышлению, потому что уверен, что мой собственный мозг помогает мне думать; и я не могу поверить, что один мозг может так сильно ошибаться относительно другого.

Я представляю себе мозг этого человека состоящим из множества клеток. Каждая клетка подобна келье монаха в картезианском монастыре, окружённой высокими стенами, и небольшим садиком между передней стеной и входной дверью. (Картезианцы почти отшельники; каждый монах принадлежит к монастырю, но большую часть дня проводит за чтением в своей келье или выращиванием овощей в своём огороженном стеной огороде.) И каждая клетка — это хранилище информации; каждая клетка битком набита книгами.

Некоторые книги в тканевых переплётах с бумажными обложками, но большинство — в кожаных. И рукописей гораздо больше, чем книг. (Мне трудно

представляя себе рукописи. В одной из моих книг – в моей комнате, в серый воскресный день – есть фотографии страниц иллюминированной рукописи. Но интересно, как бы выглядела коллекция таких страниц и как бы она была переплетена. И я понятия не имею, как бы хранилась коллекция таких переплетённых рукописей – лёжа, друг на друге?

на боку? Вертикально, рядами, как книги в тканевых переплётах на моих полках? Интересно, какая мебель подойдёт для хранения или демонстрации рукописей.

Итак, хотя я вижу, как каждый монах в своей келье тянется к полке с книгами более поздних времён, когда мне хочется представить, как он роется в огромной части своей библиотеки, я вижу лишь серость: серость монашеской рясы, каменных стен кельи, послеполуденного неба за маленьким окном и серость размытых и непонятных текстов.) В мире очень мало картезианских монахов – я имею в виду мир за моим окном и под серым небом в воскресный день. Но когда я это говорю, я лишь повторяю то, что сказал мне один священник в средней школе почти тридцать лет назад, когда я мечтал стать монахом и жить в библиотеке с небольшим садом и стеной вокруг. Помимо расплывчатого ответа священника, единственная информация о картезианском ордене, которую я знаю, получена из статьи в «English Geographical Magazine» . Но эта статья была опубликована в 1930-х годах, примерно в то время, когда я учился читать в другой жизни, ведущей к Веку книг. Сейчас я не могу посмотреть статью, потому что все мои старые журналы завернуты в серые пластиковые мусорные пакеты и хранятся под потолком. Три года назад я хранил их там вместе с четырьмястами книгами, которые больше никогда не прочту — мне нужно было больше места на полках для последних книг, которые я покупал.

Главное, что я помню об этой статье, — это то, что она состояла из одного текста и ни одной фотографии. Сейчас « Geographical Magazine» наполовину заполнен цветными фотографиями. Иногда я пропускаю краткие, жаргонизированные тексты статей и нахожу всю необходимую информацию в подписях под фотографиями.

Но в журналах 1930-х годов (в сером пластиковом пакете, в сумерках под потолком у меня над головой) было много статей без единой иллюстрации. Я представляю себе авторов этих статей книжными парнями в твидовых костюмах, возвращающимися с прогулок среди живых изгородей, чтобы сесть за столы в библиотеках и писать (авторучками и с редкими зачеркиваниями) великолепные эссе, восхитительные статьи и приятные мемуары. Я ясно вижу этих писателей. Я хорошо их знал.

в годы моей юности, когда прошли 1920-е и впереди маячила Первая мировая война. Когда эти господа-писатели отправляют редакторам свою беллетристику , они не включают в нее никаких иллюстраций. Господа на самом деле хвастаются тем, что не умеют пользоваться фотоаппаратами, граммофонами или другими современными гаджетами, и их читатели любят этих господ за их очаровательную чудаковатость. (Я никогда не учился пользоваться фотоаппаратом или магнитофоном, но когда я рассказываю об этом людям, они думают, что я принимаю позу, чтобы привлечь к себе внимание.) Я не думаю, что картезианцы возражали бы, если бы джентльмен-писатель сделал несколько фотографий их монастыря, поэтому я предполагаю, что автор статьи доверял его словам и предложениям, чтобы ясно описать то, что он видел. Монастырь находился в Суррее, или, возможно, в Кенте. Это меня разочаровало. Когда я впервые прочитал статью, я уже не мечтал стать монахом, но мне нравилось мечтать о монахах, живущих как отшельники в отдаленных местах; А Суррей или Кент были слишком густонаселёнными, чтобы мечтать о мирных библиотеках. Единственный топоним, который я помню из статьи, — Паркминстер. Я только что заглянул в свой «Атлас мира» издательства Times и не нашёл Паркминстера в указателе. (Пока я искал, смутно припомнил, что искал это слово не раз и с тем же результатом.) Следовательно, Паркминстер — это деревушка, слишком маленькая, чтобы её можно было отметить на картах; или, возможно, сам монастырь называется Паркминстер, и монахи попросили автора не упоминать никаких топонимов в статье, потому что не хотели, чтобы любопытные туристы пытались заглянуть в их кельи.

Но, в любом случае, статья была опубликована в 1930-х годах, и, насколько мне известно, картезианцы, их кельи и само слово «Паркминстер» могли кануть в Лету Монастырей, и я, возможно, единственный, кто помнит их или, по крайней мере, то, что о них когда-то писали.

Но когда я думаю о человеке, тянущемся к своим книжным полкам, в серый полдень 2020 года, я вижу широкие гравийные дорожки с деревьями над ними: целые районы дорожек с кельями вдоль дорожек, и в каждой келье — монах, окруженный книгами и рукописями.

Мужчина у книжных полок — последний, кто помнит мою книгу — не только не помнит, что он когда-то читал в моей книге, но и не может вспомнить, где в последний раз видел её на полках. Он стоит и пытается вспомнить.

Мирянин идёт по аллее своего монастыря. Миряне связаны торжественными обетами в монастыре, как и другие монахи, но их обязанности

И привилегии несколько иные. Мирянин не так уж ограничен своей кельей. Каждый день, пока монахи-священники в своих кельях читают, или читают богослужение, или ухаживают за садом, миряне трудятся на благо монастыря в целом: принимают послания и наставления и даже, в ограниченной степени, общаются с внешним миром. Каждый мирянин знает, как добраться до какого-то пригорода монастыря; он знает, какой монах живёт за какой стеной в его конкретном районе. Мирянин даже в общих чертах знает, что хранят монахи-отшельники в своих библиотеках: какие книги и рукописи они читают в течение дня. Мирянин, имея в своём распоряжении лишь несколько книг, представляет себе книги и библиотеки в удобном, кратком смысле. Он учится полностью цитировать названия книг, которые никогда не открывал и никогда не видел, тогда как монах в своей келье может провести год за чтением определенной книги или за копированием и украшением определенной рукописи и думать о ней всю оставшуюся жизнь как об огромном узоре из радужных страниц заглавных букв, закручивающихся спиралью внутрь, и длинных рядов слов, подобных улицам других монастырей, приглашающих его помечтать об их кельях, полных книг и рукописей.

Послушник идёт по монастырской аллее. У него есть поручение, но он никуда не спешит. Это непросто объяснить людям, не знающим монастырей. Монахи за своими стенами наблюдают время иначе, чем люди во внешнем мире. В то время как кажется, что в унылом, сером дне за стенами монастыря проходят лишь несколько мгновений, монах по ту сторону стены, возможно, перелистывал страницу за страницей рукописи с большими интервалами. Эту тайну невозможно объяснить, потому что никому не удавалось одновременно находиться и снаружи, и внутри монастыря.

Итак, послушник никуда не спешит. Он стоит, любуясь овощами и травами в каждом из садов келий, которые ему было поручено посетить.

Когда каждый монах подходит к двери, послушник задаёт ему один или несколько вопросов, но без особой настойчивости. По его словам, послушник снова придёт на следующий день или, возможно, через день. А пока, если бы монах мог обратиться к своим книгам или рукописям за необходимой информацией…

Конечно, здесь не один послушник. Их, возможно, сотни, тысячи, все они шагают или прогуливаются по тенистым улицам монастыря, пока последний из моих читателей проводит пальцем по корешкам своих книг и пытается вспомнить что-нибудь из моей книги. И хотя я думаю о послушнике…

Братья, прогуливаясь в основном по определённому кварталу или району монастыря, я знаю, что есть районы и ещё районы за ними. В одном из таких районов я решаю серым воскресным днём, когда мне нужно решить, начать ли писать или продолжить пить, – в одном из таких районов, в келье с серыми стенами, ничем не отличающимися от всех серых стен на всех улицах во всех районах вокруг, в собрании рукописей, которое лежало нетронутым в течение многих тихих дней, есть страница, где монах когда-то читал или писал то, что хотел бы вспомнить человек в 2020 году. Сам монах забыл большую часть того, что он когда-то читал или писал. Возможно, он смог бы снова найти этот отрывок – если бы его попросили поискать его среди всех других страниц, которые он читал и писал за все годы, что читал и писал в своей келье. Но ни один послушник не приходит попросить монаха поискать такую страницу. За серыми стенами кельи не раздаётся ни единого шага в серые дни.

Мужчина не может вспомнить, что он когда-то читал в моей книге. Он не может вспомнить, куда на полках он когда-то засунул мою тоненькую книжечку. Мужчина снова наполняет стакан и продолжает пить какой-то дорогой яд двадцать первого века. Он не понимает важности своей забывчивости, но я её понимаю. Я знаю, что теперь никто не помнит ничего из того, что я написал.

Поэтому часто по воскресеньям я оставляю свои записи в папке. Не могу заставить себя писать то, что в конце концов превратится в серую кашу в куче рукописей, которую я даже представить себе не могу.