Чтение онлайн

Я даже предположил, что какой-то путешественник уже открыл на реальной территории тот образ жизни, который, как я знал, был необходим какому-то безымянному народу, но его рассказ о путешествиях был утаен или безнадежно искалечен.

Когда я наконец прочитал это краткое упоминание о довоенной Румынии, я полагал, что узнал не больше, чем название страны, знакомой мне ещё со школьных времён. В те времена я начал изучать то, что называл географией, по своей коллекции подержанных номеров National Geographic . Иллюстрации Европы были в основном чёрно-белыми, и я надеялся, что мужчины в потрёпанных костюмах и женщины в унылых платьях носят такую одежду лишь до тех пор, пока не смогут заменить драгоценные вышитые наряды, потерянные во время какой-нибудь бомбёжки. Карты были слишком подробными для копирования, но учитель похвалил страницу из школьного атласа, которую я скопировал, на которой были изображены три ярко раскрашенные страны на северо-восточных берегах Балтики и виднеющийся рядом вольный город Данциг.

На крутом склоне горы, в стране, которую я впервые увидел тогда, пастух в лохмотьях лежал рядом со своим стадом. Он мог весь день наблюдать за приходом и уходом жителей деревни среди теснящихся домов по ту сторону узкой долины. Но сам он лежал почти незамеченным в самых низинах густого леса. В томительные послеполуденные часы мужчины и женщины, появлявшиеся и исчезавшие в поле его зрения, казались всего лишь размытыми движениями конечностей, движимых той же неустанной энергией, которая гонила ветер по ветвям над ним или гнала его сопящих овец к самой траве, где покоились его ноги.

Мысли, пришедшие этому человеку в голову, могли бы показаться возмутительными кому угодно, кроме меня. Я видел множество далёких деревень на мрачных иллюстрациях и видел, как их жители были лишены невидимых, но громоздких

Я ощущал многослойность моральных устоев людей, которые были рядом со мной. Лицо этого человека было измождённым и морщинистым. Я знал, что в родной долине он совершил то, что я бы не преминул совершить среди далёких холмов. И за много лет до того, как я узнал, что его родина называется Румынией, я называл её так, для удобства.

Группа сельскохозяйственных рабочих выпрямила спины и на мгновение отдохнула от молотьбы. Женщины и мужчины стояли локтем к локтю. Тяжёлый труд на залитом солнцем поле без тени и близость проницательных старушек должны были защитить единственную девушку, которая меня заинтересовала. И хотя она охотно смотрела в глаза прохожего с фотоаппаратом, складки белой шали, скрывавшей половину её лица, должны были свидетельствовать о её отчуждённости от коренастых хмурых мужчин вокруг. Но я мог придумать только одно объяснение тревожному выражению, искажавшему её тонкие черты. Несмотря на свою молодость, она уже была осквернена господствующим пороком своей расы.

Прошло некоторое время, прежде чем я смог спокойно оценить всю глубину её положения. Но потом я увидел на её лице ту самую смесь смирения, обиды и сожаления, которая лишь раззадорила бы её мучителей. Я, конечно же, принял этих людей за румын, и годы спустя обнаружил, что не ошибся.

Как и в любой другой стране, которую я знал, в Румынии были свои изгои – презираемая нация внутри нации, чьей главной функцией было выдерживать самые худшие обвинения, которые и без того развращённое население могло обвинить в своих предполагаемых низших. Меня, как и любого уважающего себя румына, отвращали грязные нравы бездомных цыган, хотя я и не обвинял их ни в чём, чего бы сам не мог сделать в своём белёном коттедже или усадьбе с остроконечной крышей.

Я был готов предположить, что цыгане в своих странствиях увидели что-то от края до края, который мы с соотечественниками упустили из виду в своих навязчивых странствиях по нашей земле. По крайней мере, было приятно узнать со временем, что даже самые сокровенные тайны цыган всё ещё хранятся где-то в пределах нынешней Румынии.

Когда я наконец узнал, что все предания и обычаи Румынии действительно известны румынам, я, возможно, почувствовал ещё более тесную связь со своими собратьями, угрюмыми мужчинами, потягивающими свои тёмно-сливовые ликёры, пока закат окрашивал в красный цвет вершины Карпат над ними. Теперь я знал, что

Это было ближе всего к их сердцам. Просто то, что я когда-то считал столь невероятным, я нашёл в воображении людей, невероятно далёких от меня.

Я мог бы получить удовольствие от собственных интерпретаций музыки Джордже Энеску или произведений Эжена Ионеско. Я мог бы начать собственные исследования истоков дадаизма, зная, что Тристан Тцара был румыном-эмигрантом. Возможно, я был бы одним из немногих читателей Мирчи Элиаде, кто откликнулся бы не столько на его научные эссе, сколько на его туманное замечание о том, что дело всей его жизни было вдохновлено благоговейным трепетом воспоминаний о том, что он называл Старой Румынией. А когда я смотрел один популярный фильм, который, как говорили, ясно показал нечто, доселе лишь мельком увиденное в австралийских пейзажах, мне, возможно, было бы забавно услышать, как под аккомпанемент картин сияющего неба, гранитных вершин и школьниц с нордическим цветом лица звучат флейты Пана, звучащие из-под сжатых губ уроженца Румынии.

Но ни одна из этих реакций не пришла мне в голову. Ведь я открыл местоположение Румынии совершенно не тем путём. Сидя в одиночестве за своим столом в переулке пригорода Мельбурна, я мог бы предположить, что я единственный человек моей национальности, у которого есть экземпляр избранных стихотворений Тудора Аргези, и уж точно единственный, кто в данный момент наслаждается его смелыми образами:

Statuia ei de chihlimbar

Ai rastigni-o, ca un potcovar

Minza, la pamint,

Нечезинд.

Но я больше не мог наслаждаться тайным проникновением в эти дела, даже зная, что они исконно румынские. Ведь я не мог забыть, что правда о Румынии была опубликована в журнале с многомиллионным тиражом.

Книжные киоски на всех континентах демонстрировали его знакомую обложку. Люди, не читавшие книг, всё ещё просматривали его колонки в поисках чего-то более связного, чем беспрерывные сигналы радио и телевидения. Моя ценная информация о Румынии стала доступна бесчисленному множеству других. Сколько людей, которые никогда прежде не могли представить себе одинокий склон холма в Банате, были…

теперь свободны воображать все, что пожелают, на всей земле от Железных Ворот до берегов Прутула?

Меня не утешала мысль о том, что Румыния, ныне открытая всеобщему взору, была страной, исчезнувшей почти сорок лет назад. Это не гарантировало, что мои собственные открытия в Румынии не были предвосхищены другими. Ведь лучшие из моих собственных идей были получены в местах, которые я никогда не рассчитывал посетить. Теперь, когда с течением времени земли, известные как «довоенные», становились всё более отдалёнными, всё больше любопытствующих могли бы поразмышлять о Румынии, недостижимой для всех нас.

Я подумывал о том, чтобы исключить Румынию из своих мыслей. Ведь, конечно, я знал другие места, где внешность едва ли скрывала образ жизни, особенно соответствующий моему собственному пониманию. Я мог бы вернуться к тем же журналам, которые впервые познакомили меня с Румынией, и разобраться, что же тревожило меня в «Мадагаскаре» , «Таинственном острове» или что так угнетало в «Прогулках по Рюкю» . Но любое удовлетворение от изучения этих далёких мест было бы поставлено под угрозу тем, что какой-нибудь учёный или журналист давно опубликовал то, что теперь выдавалось за правду об их коррупции.