Чтение онлайн

Идя впереди меня, он насвистывал отрывок из того, что мы с ним называли классической музыкой. Жаль, что я не могу назвать эту музыку. В конце концов, дядя попросил меня её назвать и ухмыльнулся, когда я не смог. Я был молодым человеком из Мельбурна, где в здании муниципалитета проходили живые концерты, а он был деревенщиной, который слушал программы ABC по своему

беспроводной радиоприёмник на батарейках и читавший книги при свете керосиновой лампы.

Я не видел тропинки через загон, по которому мы шли, но человек передо мной время от времени сворачивал, словно следовал по какой-то старой, неторопливой тропе. Утром он сказал мне, что я узнаю что-то важное до конца дня. На плече у него висел бинокль, а в правой руке он нес портативный рацию. Возможно, он уводил меня на милю от дороги только для того, чтобы показать гнездо необычной птицы. Или главным событием дня могло стать то, что он сел рядом со мной на вершине холма, вытащил из кармана брюк сложенный справочник из журнала Age , указал на определённое имя среди лошадей и принялся возиться с рацией, пока я не смог расслышать сквозь треск помех и жужжание насекомых в траве сигнал скачек, проходивших более чем в ста милях отсюда, на лошади, которую мой дядя привёз мне в самый разгар финиша.

Мы шли по чужой ферме: ряд загонов, и ни одного дома не было видно. Стадо годовалых тёлок, разворачивавшихся и уносившихся прочь от нас, казалось, неделями не видело рядом ни одного человека.

С вершины каждого невысокого холма я видел кусты кустарников или болотистую низину с короткой зеленой травой, укрытую зарослями камыша высотой в человеческий рост, и каждая роща или низина казалась тем самым местом, где я буду сидеть несколько лет спустя рядом с молодой женщиной.

Если бы я шёл один по этим загонам в тот день, то молодая женщина была бы той, которую я случайно встретил в кустах или в болотистой лощине. Если бы я шёл один, то в каждой заросли, в каждой болотистой лощине меня бы поджидала молодая женщина, чтобы случайно встретить её, провести с ней минут десять, а потом продолжить путь один по загонам.

Но я шёл не один. Я шёл в нескольких шагах позади младшего брата моего отца. И вот молодая женщина на лужайке, вдали от морского ветра, была моей женой. Год назад я сделал ей предложение в укромном местечке, где трава была короткой и зелёной. Неделю назад я женился на ней. Теперь я мог наслаждаться с ней тем, чем мог бы наслаждаться с другой молодой женщиной, но мне было бы гораздо меньше стыдно, если бы дядя внезапно обернулся и прочитал мои мысли.

Идя за братом отца, я искал место, которое мы с женой, возможно, запомним на всю жизнь. Это было в январе 1954 года, мне было пятнадцать лет.

Мужчина остановился. Мы сели и отдохнули. Мы слышали лишь тихий шорох травы на ветру и, возможно, слабое урчание океана. Меня, как обычно, охватило чувство страха, что этот человек рядом со мной наконец скажет то, что братья умерших отцов говорили племянникам в романах и фильмах: что мой отец должен был быть с нами в тот день, чтобы ходить по родной земле и слышать океан, который он любил; что мой отец был лучшим из людей, и я должен следовать его примеру, хотя мне никогда не сравняться с ним; и что он, брат моего отца, готов ответить на любой вопрос, который сын захочет задать отцу, если понадобится. Единственные семьи, которые я видел, помимо своей собственной, были семьи из американских фильмов. И я с детства боялся, что мои собственные родственники однажды отбросят свою обычную сдержанность и начнут обниматься, целоваться и доверять друг другу, как любая нормальная семья.

Мой дядя лежал на боку, подперев голову кулаком и уперевшись локтем в землю. Лицо его было отвернуто от меня. Рядом со мной, но вне поля зрения дяди, в высокой траве меня ждала моя жена, с которой мы прожили неделю. Я удивился, что не сразу присоединился к ней. Я думал, что мне будет приятно провести время с женой, пока дядя рядом и ничего не подозревает. Но когда пришло время, я не был готов насмехаться над дядей.

Мужчина, отдыхавший рядом со мной в траве, был холостяком. Насколько я понимал моральные устои моей семьи, холостяк моего дяди означал, что у него было не намного больше контактов с женщинами, чем у меня. Но разница между нами заключалась в том, что я когда-нибудь женюсь, а он, как я слышал, никогда не женится. Казалось немного несправедливым, что я мог найти на любом из загонов вокруг молодую женщину, которую непременно когда-нибудь встречу, в то время как он, почти сорокалетний, видел лишь пустой пейзаж.

Через некоторое время он спросил меня о моих книгах. Я уже говорил ему, что был лучшим в классе по английской литературе, и он, как я знал, ожидал, что я порекомендую ему какого-нибудь современного автора, которого он потом сочтет гораздо хуже тех, кого он считал великими. Я подыграл ему, говоря о поэзии Д. Г. Лоуренса. Я расхваливал свободный стих, который открыл для себя совсем недавно и который, как я был уверен, был бы слишком революционным для моего дяди.

Он высказал свои возражения, и я выслушал его. Но мне нужно было сказать больше. Мой дядя был единственным человеком из всех, кого я знал, кто читал стихи. Даже если он смеялся надо мной, мне пришлось наконец услышать теории, которые я так долго держал при себе, изложенные заинтересованной публике в окружении травы, неба и далёких скал.

Я начал говорить о хаосе впечатлений, бомбардирующих наши чувства и умоляющих сохранить их в форме поэзии. Я заставил дядю прислушаться к жужжанию и трелям невидимых насекомых вокруг нас и к обрывкам птичьего пения, доносимым ветром. Я указал ему, что шум ветра в траве нерегулярен и непредсказуем. Если бы он наблюдал за травой, то увидел бы, что волны и борозды, оставленные ветром, не имеют никакой различимой закономерности. Всё это, утверждал я, должно быть предметом поэзии. Он должен читать, а я намеревался когда-нибудь написать, поэзию, свободную от строгих правил, которые тяжеловесные и высокомерные европейцы хотели навязать миру. Где мы были в тот момент? – риторически спросил я его. Мы находились на самом южном краю огромной страны, чей запас поэтического вдохновения едва ли был исчерпан. Ни он, ни я не знали ни одного стихотворения, воспевающего особенности нашей небольшой полосы голых холмов, лежащей между безбрежностью Южного океана и туманными равнинами вдали от моря. Наш долг – сохранить в поэзии то, о чём никто другой не писал. И наше право – свободно искать самые подходящие слова, не стеснённые историей или традициями. Никто до нас двоих не стоял там, где стоим мы, среди этих травянистых холмов, и не видел и не чувствовал того, что видели и чувствовали мы. Никто из живших до нас не должен был запугивать нас своими законами или обычаями. Как поэты и поклонники поэзии, мы должны быть свободны. Только в свободном стихе поэт мог раскрыть свои самые глубокие чувства.

Мой дядя смотрел куда-то вдаль, и мне показалось, что я, должно быть, сказал больше, чем было приличествующе. Возможно, выражение «глубочайшие чувства» навело его на мысль, что я вижу молодую женщину в самом сердце пейзажа, о котором надеялся написать. И действительно, когда я так часто упоминал свободный стих, я надеялся, что дядя услышит отголосок фразы «свободная любовь», которую ни один из нас не мог произнести вслух.

Но я не смог бы долго терпеть напряжение между нами. Поэтому, когда он предложил мне прочесть несколько стихотворений, которые я хвалил, и я попытался, но не смог продвинуться дальше первых пяти слов «Кипарисов» Д. Г. Лоуренса, я был так же рад, что дал ему возможность поиздеваться надо мной, как и он сам был бы рад поиздеваться. Я думал, что беру верную ноту.

положил конец этому, заявив, что даже сам Лоуренс не ожидал бы, что я прочту его стихотворение наизусть; что такая поэзия должна быть неуловимой и эфемерной; что если бы мне самому однажды довелось сочинить стихотворение о местах, которые мы видели вокруг себя в тот момент, я бы не ожидал, что мой читатель запомнит мое стихотворение точнее, чем я сам впоследствии вспомню очертания, созданные ветром в траве, пока я говорю.

Мой дядя не стал распутывать мои доводы. Он просто сказал мне, что его отец, мой покойный дед, говорил о некоторых мужчинах, что они, вместо того чтобы говорить, открывают рты и позволяют ветру разносить их языки.

Затем мой дядя начал декламировать стихотворение. В начале он странно улыбнулся, и в его голосе слышалась нотка самоиронии. Но пока стихотворение звучало, я был слишком увлечен словами, чтобы замечать позу декламатора. В любом случае, я вскоре отвернулся к загонам, чтобы нам обоим было легче.

Это было длинное стихотворение, которого я никогда раньше не слышал. Каждая строка заканчивалась рифмой, а каждая дополнительная рифма представляла собой один и тот же звонкий гласный звук, который декламатор подчеркивал и продлевал, так что он, казалось, звучал на протяжении всего стихотворения, словно гудение духовых инструментов. Одна из строк с этой повторяющейся рифмой была рефреном, который звучал в конце каждой строфы.

Мужчина прочитал стихотворение, не запинаясь. Я старался удержаться на некоторых строках. Я знал, что после этого он откажется повторить мне хоть слово и, вероятно, сменит тему с поэзии на гонки или спросит, что, по моему мнению, не так с австралийской молодёжью.

Поначалу, пока он декламировал, я мог уловить лишь одну повторяющуюся строку. Но я продолжал следить за кульминацией стихотворения, и когда дядя замедлял темп и округлял гласные, я старался запомнить каждое услышанное слово. Позже, пока он разворачивал страницу с текстом, а затем, когда он сидел и читал, я стоял вне его поля зрения, прижимая руки к голове и стараясь запомнить слова.