Чтение онлайн

– Скорее бежим, - говорит Петя.
– Иначе к сроку не поспеем, и все пропало.

Долго бежали, пока не добрались до леса, на границе с которым был тот самый домик, где старички недоброе каркали. Там уже сидели за столом те же самые зловещие личности с именами и отчествами: Сергей Владимирович, Ольга Капитоновна, Марфа Васильевна и Пантелей Захарович. Санитары приосанились, заулыбались:

– Молодцы! К самому ужину поспели! Давайте сюда увольнительные, мы вам отметим. Маразм не маразм, а ты смотри, как они ориентируются, не то что эти арифметики. Все карцера боятся.

Один санитар сказал:

– Сегодня по радио говорили, что в Америке научились вставлять в башку микрочип для памяти. Но в русской версии он твердит на выходе лишь одну строчку из поэта Вознесенского: "И памяти нашей, ушедшей, как мамонт, вечная память".

Повар сердито сказал:

– Можно бы и разнообразить для старичков. Для мобил же пишут разную музыку. Вот это скажем: "А годы летят, наши годы, как птицы, летят..."

– Как рыбы плывут, - подхватил санитар.
– Эй, Фирс! Ты ложку-то переверни, да с другого конца возьми.

Повар, глядя в окно, мечтательно сказал:

– Какой здесь раньше вишневый сад был! И во что превратили? Дерьмократы поганые. Потерянное время!

67. Привередливые кони и Позорные волки

За горами, за лесами, за колючими стенами сидит ворон на дубу, он играет во трубу: "Подъем!"

– Что тут у вас за базар?
– загремели запоры; в камеру вошли, поигрывая дубинками, трое в форме.

А дело началось с очень ответственной операции. Спасти положение мог только Конек-Горбунок.

– Важный вопрос решаем, брателла, - сказал Каюму Смотрящий камеры. Погоняло у Смотрящего было Бай.
– Ты понимаешь, что с тобой будет, брателла, если конь не доскачет?

– Очень хорошо доскачет, - кивал Каюм.
– Я сделаю Конек-Горбунок. Это такой специальный конь. Он долетит, как птица.

Горбунок, он же малява, касался судьбы очень важного в камере человека. Всякому культурному человеку из современной литературы известно, что конями называют записочки, облепленные хлебным мякишем. И перетянутые нитками. Ими, конями, пуляют через отверстие в решетке в окна напротив, и так общаются. Плюют конем в специальную трубку-газету. Мякиш прилипает, малявная записка изымается, натягивают нитку, проводят дорогу, а менты их потом находят и режут, дороги эти.

Сивка-Бурка был уже перехвачен и подшит к делу. Еще один Конь стал сразу Огонь, потому что свалился точно в горсточку прикурившего прапорщика, который пересекал тюремный двор. Росинантом нечаянно подавились, и счастливчика отвели в санчасть.

– Дддда что-та кони... мне попались... привередливые-е-е-е... протяжно тянули в углу.

– Конек-Горбунок - особый Конь, - клялся Каюм.
– Он долетит.

– Ну, гляди, - сказал Смотрящий.
– Я тебя за язык не тянул.

Каюм до посадки играл трубачом в провинциальном оркестре. В трубе он возил героин и был взят прямо в оркестровой яме, когда закладывал пакетики. У Каюма была хорошая дыхалка, и он клево плевался конями. За такое мастерство сокамерники прозвали его Морисом-Мустангером из романа, который перед сном, ежедневно, тискал Смотрящему один петушок.

Каюм тщательно вылепил из мякиша фигурку с загадочными аэродинамическими свойствами - не то Горбунка, не то Пегаса. На выпеченном и разжеванном Горбунке покоилась вся его надежда.

И хлебный Горбунок не долетел. Что-то сломалось - может быть, крылья; а может - мотор, и ангел, как в песне, рухнул, то есть пал.

Так что начальники явились на дикие крики Каюма.

– Папка старый был! Мамка старый был!
– вопил Каюм еще на суде.
– Судья калым хотел, откуда взять?

А теперь он кричал и жаловался, потому что его волокли к параше:

– Конь хотел! Конь жалел! Бай жениться хотел!...

– Пошли из этого зоопарка, ничего страшного, - сказал старший офицер, и гости вышли.
– Террариум, - донеслось уже из коридора.

– Бай уже женится!
– донесся до них истошный вой Каюма.

68. Прикладная диалектика

Сказка в продолжение философии Г. Остера

– Куча - это что?
– спросил Слоненок.

Конечно, это были не настоящие звери, а не вполне в уме, юные красавцы-герои из молодежных комедий изготовления США, приехавшие на пикник. И у них были свои любимые, интимные ники-кликухи.

– Куча - это когда много, - сказала Мартышка.

– А много - это сколько?
– спросил Слоненок.

– Ну вот, смотри, - объяснила мартышка.
– Вот я наливаю одну стопочку бренди. Удав, ползи сюда. Удав, это много или мало?

– Мало, - нахмурился Удав, опрокидывая стопочку.

– Хорошо. А две?

– Мало, - Удав выпил вторую.

– А пять?
– Удав выпил еще три.

– Мало, - отрезал он.

– Прекрасно, - Мартышка налила шестую стопочку.
– А теперь?

– Мало.

Она налила ему седьмую, восьмую, девятую и десятую.

Удав выпил и начал делать зарядку для того, что они с Мартышкой называли хвостом. Мартышка захлопала в ладоши:

– Много?

– Мало, - улыбнулся Удав.

– Тебе понятно?
– Мартышка прильнула к Удаву и обратилась к Слоненку.

– Нет, - сказал Слоненок.

Он взял бутылку и допил, все что было. И сразу, с непривычки, потому что у него был самый высокий IQ, навалил кучу.

– Куча! Куча!
– захохотал Попугай.

– Мы с кучи и начинали, - напомнил Слоненок.
– Теперь все ясно.

69. Приключение Синдбада

Вообще говоря, его звали вовсе не Синдбад. Восточный орнамент своему имени он, человек зажиточный, придал самолично путем подкупа, позднейших вставок в тысячу и одну ночь - прошу прощения за нескромные ассоциации. На самом деле это был великий мореплаватель и путешественник по имени Сент-Бад, английский лорд-дворянин, совершавший кругосветные подвиги ради своей обожаемой жены, очаровательной леди Джейн. Сент-Бадом же он звался за то, что и сам он, и предки его, считали купание делом святым, особенно горячую ванну. Для леди Джейн он постоянно привозил с отдаленных островов удивительные диковины, всякий хлам, живой и неодушевленный, среди которого попадались и полезные вещи - например, эликсир долголетия, благодаря которому они оба веками сохранялись так хорошо, что можно было действительно вставлять в тысячу и одну ночь.

Однажды приволок на цепи одноглазого Циклопа, который только и знал, что жрать да ломать все вокруг, а потому был вскорости продан одной строительной компании для сноса старого фонда, но и оттуда сбежал, едва получил подъемные, и шлялся по темному Лондону, и потрошил несчастных женщин, которые из-за несоразмерности анатомии отказывались его удовлетворить. Его не поймали только потому, что очень боялись ловить, а отважный лорд Сент-Бад уже утратил к нему интерес.

И вот в свое последнее, роковое, уже совсем современное путешествие Сент-Бад позабыл, что женщина на корабле - сплошное горе, принял на борт леди Джейн и отправился к одному таинственному острову ловить гигантскую обезьяну, которая, судя по слухам и местной религии, там обитала. Он выследил ее прибором инфракрасного видения, но та успела похитить гулявшую по берегу леди Джейн и что-то ей нашептала, развела с ней какие-то шуры-муры. Поэтому, когда Сент-Бад вознамерился застрелить косматое чудище, леди Джейн заслонила обезьяну грудью и сказала, что не позволит пролиться крови и заберет обезьяну в Нью-Йорк, куда они давно переехали.