Чтение онлайн

Хорошо осведомленный в старых текстах, воспользо­вался этим выражением поэт:

Ведение переговоров было сопряжено с государственной ответственностью. А так как пребывание в ответе связы­валось с несением большой ответственности, выражение быть в ответе стало также означать и «нести ответствен­ность». Проникновение в русскую дипломатическую прак­тику с XVIII в. новой терминологии, европейского про­исхождения, сопровождалось утратой элементов старой. В числе последних оказалось ненужным и выражение быть в ответе с «дипломатической» семантикой. Зато в значении «нести ответственность» оно получило применение в об­щем русском языке, но несколько ограниченное, потому что сходное значение содержалось в глаголе отвечать (за что или за кого). Ограничение сказывалось и в другом: выражение несло на себе печать «высокого» происхожде­ния и потому в обиходной речи было малоупотребительно, предпочиталось в более или менее официальной или не­сколько «приподнятой» речи, в частности поэтической.

Если быть в ответе — «нести ответственность», то ответ означает «ответственность». Такое значение слова ответ, понятно, в ряду с иными, указано, например, у Даля: Отдаю дело на твой ответ, а я его на свой ответ не принимаю; Пьяного грехи, да трезвого ответ; Хорошо жить на почете у миру, да ответ большой (Даль, Слов.). Бытовало и выражение попасть в ответ:

Прилагательное ответный могло означать не только «отве­чающий на вопрос», но также и «ответственный».

Выражение быть в ответе и ныне не обиходное. При­мечательно, скажем, его употребление в современной совет­ской поэзии, когда говорится о гражданском долге, о высо­кой гражданской ответственности. Его встречаем, напри­мер, в стихах о заветной думе юности:

В устах героя народной поэмы:

В судьбе выражения быть в ответе мы видим пример того, как расширение значения словесного оборота раздви­гает область его применения, а затем, при наличии в по­следней образования с той же семантикой (в данном слу­чае отвечать), приводит к закреплению оборота за опреде­ленным стилем речи. Перед нами — один из многих слу­чаев обогащения стилистики языка за счет таких лексиче­ских элементов, которые в современных условиях в обыч­ном, нейтральном употреблении были бы избыточными. Говоря об отдельных словах, можно было бы отметить, что, скажем, глагол утекать (о человеке) когда-то не имел от­тенка просторечия, каким обладает ныне в сравнении с убе­гать. Повторяем, подобных случаев наблюдается немало.

Все виды полезной человеческой деятельности мы назы­ваем трудом. Труд — основа нашей жизни, ее великий творческий смысл. И слово труд и другие образован­ные от него слова постоянно крайне необходимы нам в процессе общения. Мы свыклись с этими словами и на­ходим их обыкновенными. Между тем в истории упомяну­тых слов немало любопытного и необычайного. В зависи­мости от характера труда (подневольный, относительно свободный или свободный) менялось отношение к нему людей, а вместе с тем и семантический объем соответствую­щего названия. Например, ныне совершенно невозможно наименование недуга трудом, а в условиях древнего эксплуататорского строя, в частности феодального, когда изнурительный труд народа был сопряжен с болезнями и страданиями, слово труд вдобавок к основному значению «работа» имело еще и иные — «болезнь», «страдание», «скорбь» и «горе», причем наделенное этими значениями оно бытовало как общепринятое, а не только в среде под­властного, подневольного населения. Выступая в качестве синонима слов болезнь, страдание, скорбь и горе, которые тоже издавна знакомы были восточным и, частью, иным славянам, слово труд, по-видимому, несло особый смысло­вой оттенок. Как будто оно означало не просто заболева­ние, а болезнь особенно тяжкую, порой с печальным исхо­дом. Во всяком случае, древняя письменность не лишает это предположение известных основании, а более поздняя история слова подтверждает его со всей очевидностью. Не случайно в одном из текстов XI в. в одном и том же месте говорится о труде Ефрема и болезни Иуды (Срезн. Матер.). Ермолинская летопись сообщает о Траяне, что он царствовал девять лет, «отек водным трудом» и умер. Целебным от этой болезни считали камень топаз: «Топазий есть камень черлен... сок же его целит очные болезни и водяные труды» [86] . Как видим, и здесь речь идет, с од­ной стороны, о болезнях, с другой стороны, о трудах. А в «Слове о полку Игореве» с трудом связывается пред­ставление о горе — Святослав говорит о смутном сне: «чръпахуть ми синее вино съ трудомь смѣшено», то есть «черпали мне синее вино, с горем смешанное».

Пораженный недугом-трудом, понятно, звался труд­ным. Переяславльский летописец повествует, например, как пришли на Русь половцы, и князь Владимир, быв «при немощи», сказал своему сыну: «Се азъ труденъ... поиди противъ сыроядець сихъ». Автор «Слова о полку Иго­реве» взволнованно вопрошает: не начать ли старыми словами трудные повести о походе Игоря? Здесь эпитет трудные означает «скорбные, печальные». Прилагательное трудный как «больной» долго сохранялось в письменной и устной речи. В «Житии протопопа Аввакума» о роже­нице, которая занемогла, написано: «гораздо трудна, тря­сется вся». Подозреваем связь с трудом «болезнью» при­лагательного трудный и в такой фразе Петра Первого: «Я половину уже лечебных трудных дней препровадил и так лекарство сил(ь)но, что обезсилел как младенец» [87] . В былине о Госте Терентьище о молодой жене расска­зывается:

В песеннике 1780 г.:

В записи 1790 г.:

Вероятно, со свойством слова трудный означать не во­обще заболевание, а именно тяжкий недуг связано 9 этих случаях характерное для народной песни употребление синонимов (труден-болен, трудна-больна) или уменьши­тельной формы (трудным-то труднешенька).

В литературном языке XIX в. слово труд в значении «болезнь» относили к словам церковным (Слов. 1847). Ко­нечно, к этому времени оно осталось только в церковных книгах, но в более раннюю эпоху в значении и «работа» и «болезнь» воспринималось не как церковное, а было исконным достоянием и устной народной речи, пред­ставляя собой лексический элемент общеславянского на­следия. На это, кроме пережитков в восточнославянских говорах, указывают и такие факты, как, скажем, именова­ние трудним больного в украинском языке и сходным образом — беременных женщин в языках болгарском (трудна жена) и сербохорватском (трудна жена). В послед­нем — и трудови «родовые боли». В начале прошлого века в словаре русского литературного языка слово труд­ный, помимо толкования «неудобоисполнимый, не легко совершаемый; с трудом производимый, понимаемый, по­стигаемый», сопровождалось и другим: «Очень болен. В сем смысле употребляется усеченно. Он очень труден, т.е. очень слаб, отчаян в болезни» (Слов. Акад. 1822). И в середине прошлого века второе значение было обык­новенным: трудный — «очень больной» (Слов. 1847). Да, собственно, и теперь, хотя и с ограничительными пометами «устар<елое>» и «разг<оворное>», слово трудный еще от­мечают как относимое к больному, который находится в тяжелом, опасном положении (Слов. Акад., XV, 1963).

Когда понятия «болезнь» и «скорбь» при наличии своих, особых обозначений объединялись еще названием труд, вполне нормальным оказалось называние болезни, страдания скорбью, а больного, страждущего скорбным. Словоупотребление подобного рода, наряду с таким, которое свойственно и современному русскому языку, по данным древних памятников, идет от истоков русской пись­менности, что и неудивительно: скорбь (в древнерусском скърбь, скъръбь, скьрбь и другие варианты) — из обще­славянского лексического фонда. Пример из Остромирова евангелия: когда женщина рожает, испытывает страдание, а когда родит дитя, «не помьнить скъръби за радость» (за радостью, по причине радости. — С. К.), так как родился человек в мир. В тексте конца XVI в. (Срезн. Матер.), где излагаются условия службы священника в церкви, говорится о скорби «болезни»: «Вечерню, заутреню к часы пети по вся дни, оприче того, коль скорбь или отъездка придет» — служить все дни, за исключением тех, когда болезнь или отъезд случится. Для деловой письмен­ности XVII в. такое словоупотребление является обычным. Приведем характерный пример: «Служил я холоп твои пре[ж]ним государем и тебе государю тритцат(ь) пят(ь) лет и ныне государь оскорбел и устарел... пожалуй мен[я] холопа своего за мою скорбь и за старость вел[икую] быт(ь) в своей царьскои светлости в Мастерской полате на мое место сынишку моему Елизарке в ст[оро]жех и вели государь меня холопа своего за мою ско[рбь] и за старость отпустит(ь)» (Ф. 396, оп. 1, ч. 3, № 2593, л. 1—1 об.). А в 1700 г. в Землянске некий Федька Далматов обвинял свою невестку в том, что она свекрови давала «в пойле» пить ужовой выползки, то есть змеиной кожи, из которой уж выполз, «чтоб ана от того тасковала и умерла а заловки своей Мар(ь)и травы давала чтоб ана от той травы сохла и ныне государь женишка моя и дочеришка животом съкорбят и кончаютца смертью» (Прик. стлб. 2346, л. 1).

Привычными были подобные случаи и в народно-раз­говорном языке XVII в. Вот примеры из писем-грамоток: «У сына моево Ива[на] девачка мален(ь)кая зело скорбна»; «Моему акаянству господь бог терпит з женишкою и с робятки в печалех своих и в скорбе еле жив» (Источн. XVII—нач. XVIII в., 20, 165—166). «А что го­сударь изволил ты ко мне писат(ь) про литавры и я за скорбью своею по се число и не делол а как господь даст милость свою мне от скорби излутчать и литавры конечно велю зделать»; «Я в Нижнем в скорби своей лежу шестую неделю чут(ь) жив» (Пам. XVII ст., 61, 96). «Не стало сего ж числа... княгини Федос(ь)и Алексеевны, а скорбь государь ей была от родов» (Прик. стлб. 640, л. 15 об.).

Любопытен пример одновременного употребления в письме XVII в., с одной стороны, слова скорбь, а с дру­гой — образования с корнем труд: «Брат Тимофей Володимерович еще в прежней скорби тружаетца а Роман и сестры твои и зят(ь)я по се число живы» (ГБЛ, ф. 29, № 1641).

Оскорбел означало «заболел», а когда, скажем, изби­вали, причиняли кому-то боль, приводили в скорбное со­стояние, говорили: его оскорбляли. Так оскорбил однажды в гневе своих близких протопоп Аввакум. Пока он спорил с противниками о вере и законе, в дому его «учинилося неустройка: протопопица з домочадицею Фетиниею побра­нились». Не утерпя, винился Аввакум, «бил их обеих и оскорбил гораздо в печали своей. Да и всегда,— казнился протопоп, — такой я окаянный сердит, дратца ли­хой» [91] . А. Курбатов доносил Петру Первому, что князь Федор Юрьевич насильно взял его подьячего и «оскорбил тако: сняв рубаху, батогами, яко бы самого вора, и бил тростью» [92] . Вполне определенно подобный смысл глагола оскорбить выступает в народной песне, в строках о гроз­ном муже: