Чтение онлайн

Вернемся к более ранней эпохе. Как сказано, старосла­вянское наследие составляет в русском языке большой культурный вклад. С распространением письменности и литературного языка отдельные старославянизмы вхо­дили в общенародный обиход и начинали восприниматься как собственно русские слова. Это обстоятельство сказа­лось и на судьбе наречия нужно. Утрата им первоначаль­ного значения была, помимо прочего, обусловлена вытес­нением нужи старославянским нужда. В результате этого слово нужный, а вместе с тем и нужно переставали осознаваться как производные от нужи и все в большей сте­пени наполнялись иным смысловым содержанием — «не­обходимый», «необходимо». К закреплению за ними такой семантики имелась существенная предпосылка: в качестве попутного значение «необходимый» в прилагательном нужный обнаруживалось и ранее. К тому же и это прила­гательное в применении к человеку («неимущий, крайне бедный») уступало место слову нищий, усвоенному из ста­рославянского, но ставшему общерусским. Далее, по мере укрепления в нужно значения «трудно» ослабевало его смысловое родство с прилагательным нужный, понимае­мым в старом его значении. Да и самое это прилагатель­ное изменялось в сторону сближения по смыслу с прила­гательными надобный и необходимый. Следствием этих изменений и явилось вначале несамостоятельное употребление наречия нужно в новом для него значении, то есть в сопровождении слов надобно или надобный (необходи­мый, необходимо еще в XVIII столетии были малоупо­требительны). Примеры подобного употребления встречаем в текстах петровского времени. Так, предлагалось проверять «ежели где повелено будет сделать вновь, или старыя возобновить городовыя крепости или тражаменты, и редуты, и мосты нужно-надобные... в каковом те дела содержатся исправлении» [77] . Один из сановников Петра Первого полагал: «Надлежит учредить от главной нашей армеи до руского рубежа почту, чтоб правил(ь)но ходила, и о сем дать указ фелтьмаршалу и министром, чтоб безвестно не держали; сие зело нужно на­добно» [78] .

Впрочем, и в это самое время и даже несколько ранее самостоятельное употребление наречия нужно в смысле «необходимо» полностью не исключалось. Царица Пра­сковья Федоровна писала, например: «...а письмы твои, Катюшка, чту и всегды плачю, на их смотря. Очень нужно нам видетца; от меня проси зятя, своего любезного супруга, чтобы... приехал» [79] . Здесь как будто явственно значение «необходимо». Однако лишь в XVIII столетии оно в наречии нужно становится главенствующим, а позд­нее и единственным. Происходит расширение круга слов, выражающих значение необходимости, и вследствие этого углубляется их специализация, в частности родное Пуш­кину надобно постепенно утрачивает литературность и превращается в просторечное.

Современные словари литературного языка наречие нужно объясняют так: «надлежит, необходимо, следует, надо что-нибудь сделать»; а в качестве разговорного оно означает «требуется, необходимо иметь что-нибудь». По­этому в эмоциональном, решительном высказывании оно и приобретает характер требования. Семантическая история слова нужно говорит нам прежде всего о том, что измене­ние значения отдельного слова не является обособленным. Оно неразрывно связано с изменениями в строе, системе значений того словарного круга, в который данное слово входит, с которым оно в семантическом отношении бли­жайшим образом связано.

Слово забвение унаследовано русским языком из старославянского. Его отмечают уже в самых ранних па­мятниках русской письменности. Но это не слово-инозе­мец, а слово близкородственное, вначале вполне тождест­венное по семантике забыванию. Появление в языке двух слов, наделенных одним и тем же значением, обыкновенно приводит в тому, что одно из них утрачивается или по­лучает иное значение. В данном случае произошло второе: забвение удержалось в русском языке, но приобрело не­сколько иной по сравнению с забыванием смысл. Слово забвение в семантическом отношении со временем не­сколько отдалилось и от слова забытые (или, позднее, за­бытьё), когда-то в полной мере совпадавшего с ним по значению, хотя и образованного от глагола забыти, а не от забывати, производным от которого является забыва­ние. Однако с точки зрения семантики и в современном русском языке забвение, забывание и забытьё да конца не разграничены. В словаре литературного языка они определяются так: Забвение—1. Забывание чего-либо, пренебрежение чем-либо. 2. Состояние забывшегося; за­бытьё. Забывание — действие по глаголу забывать. За­бытьё — дремотное состояние, полусон (Слов. Акад., IV, 1955). Совпадая порою в своих значениях, забвение, за­бывание и забытьё вполне разграничиваются по условиям и сферам употребления.

В русском языке немало слов, употребляемых только в литературной сфере и даже, более того, по преимуще­ству в поэзии. Одним из подобных «строгих» слов, не до­пускающих вольного с ними обращения, и является забве­ние. В противоположность словам вроде воздух, земля, человек, идти, высокий и т. п., приемлемых и в обыденной речи, и в науке, и в поэзии, забвение во многих случаях было бы не к месту. Несмотря на то, что слово забвение по обыкновению связывают с забывать, в наше время никто не скажет: не сделал чего-либо по забвению, а только — по забывчивости. Напротив, вместо предать забвению невозможно предать забыванию, хотя забыва­ние и происходит от глагола забывати. Далее, легко заме­тить: забытьё в таком, например, выражении, как боль­ной впал в забытьё, не тождественно забвению.

Листы старинных рукописей знакомят нас с другим забвением — семантической ровней слова забывание. Заб­вение было вполне приемлемым в официальной канцеляр­ской переписке. «И яз, то все слыша от тебя, цесарского величества посла Миколая, все до государя своего, Шах Аббасова величества, без забвенья донесу», — уверял в конце XVI в. один дипломат другого [80] . Забвенье в этом уверенье — то же, что забыванье. Аналогичное значение несомненно и в другом случае. В 1707 г. «начальный» (начальствующий, главный) комедиант московского театра, не желая сполна платить актрисам за «спеванье по-немецки», утверждал вначале, что они находились «в действе» лишь полгода, а затем был приведен к при­знанию: «А что он в прежнем допросе сказал, бутто они в действе были тол(ь)ко полгода, и то он сказал в ско­рости з забвения и не справясь подлинно с своею запи­скою» [81] . В грамотках — частной переписке XVII— XVIII вв. встречаем просьбы к адресатам не оставить в забвении пишущих, где забвение также означает «забы­ванье»: «Челом государь бью за премногую твою... ми­лость что ты по милости своей меня работника своего в забвение не учинил»; «И впред(ь) о том же у тебя го­сударь милости прошу дабы своею милостию меня убогова в забвении не учинил», (Пам. XVII ст., 26, 86). Даже в начале XIX в. забвение «забыванье» было обычным. Так, Словарь Академии Российской, по азбучному по­рядку расположенный, толкует это слово приблизительно в том же духе: «Забвение... Непамятование; состояние того, у кого вышло что-нибудь из памяти, потеряние из памяти. Предать вражду, обиду забвению. Сделать упу­щение чего по забвению». Из того, что вместо предать забвению теперь невозможно предать забыванию, видно, насколько за полтора века изменились и смысл этого вы­ражения и условия его употребления.

Восклицанием легок на помине! встречают обыкно­венно того, кого только что вспоминали, по-народному — поминали. Отсюда и старинное помин, задержавшееся в этом выражении да еще едва ли не в двух: и в помине нет, на помин души. А легок на подъем говорят о чело­веке, который легко «поднимается», когда ему необходимо пойти, поехать куда-либо, с готовностью берется за дело, проявляет решительность к действиям. И то и другое вы­ражение в ходу в живой, разговорной речи. Оба они на первый взгляд одинаково ясны. Но если можно себе пред­ставить легкого на подъем человека (бывают и тяжелые на подъем), едва ли возможно уяснить, почему говорят легок на помине, а не как-нибудь иначе. Иными словами, в первом случае выражение мотивировано, или обосно­ванно, его образование поддается объяснению, во вто­ром — не мотивировано, не поддается объяснению. Ни в современном русском литературном языке, ни в народ­ных говорах объяснения не находим.

Обратимся к памятникам письменности, скажем, XVII в. Из них особенно любопытны грамотки, или письма. В грамотках, писанных близким людям, иногда довольно подробно рассказывалось о всех мелочах повсе­дневной жизни, о событиях семейного круга, вроде кре­стин или именин, а по этому случаю родственников и друзей приглашали в гости. Вот как излагались эти пригла­шения. Некий Митька Яблочков писал своему «благодетелю»: «прошу государь милости твоей пожалуй не отставь моево прошения облехчись ко мне... именинои пирох скушать»; «прошу государь твоево жалованья, — взы­вал брянский помещик, — пожалуй дай свои очи видеть у меня в деревнишке Ревнах а я тебя государя буду дажидать к преидущему воскресенью пожалуй одолжи меня своим жалованьем пожалуй облехчись ко мне и о всем ... перегаворим»; а в третьем письме читаем: «и естьли ми­лость твоя ко мне будет изволь облегчитца февраля двадесятого числа» (Источн. XVII—-нач. XVIII в., 20, 106, 173). Значение глагола облегчиться в подобном употреб­лении несколько разъясняет такая запись: «Пожалуй го­сударь батюшка изволь облехчитца побывай у нас» (Там же, 196). Изволь облехчитца в этой записи, пола­гаем, можно толковать: «будь легок на подъем», «собе­рись» или «поспеши», потому что, собственно, просьбу приехать выражает форма побываи. Отмеченный здесь побудительный смысл угадывается в облегчитесь, знакомом когда-то тверским говорам и понимаемом в то время как «потрудитесь сделать что» (Даль, Слов.). Пожелание быть легким на подъем осознавалось и в качестве поже­лания доброго, легкого пути, и глагол облегчиться приоб­рел значение «приехать легко, вскоре, немедля», а затем и просто «приехать, прибыть» и, далее, «прийти», как, например, в таком контексте:

«...Груздок сидел возле мостика, ловя в мутном омуте гольцов на удочку. ..

— Подь-ка поближе сюда!—крикнул ему Самоквасов.

— Сам облегчись, видишь, за делом сижу, — грубо от­ветил Груздок» (Мельников-Печерский, В лесах).

Когда облегчиться имело значение «приехать легко, вскоре, немедля», выражение легок на помине являлось мотивированным: кого-либо только что поминали, а он уж тут как тут—-приехал, или облегчился, объявился лег­ким на помине, а не как-нибудь иначе. За три столетия глагол облегчиться утратил подобное значение и выражение легок на помине потеряло свое обоснование, превратилось для наших современников в такое образование, внутреннее строение которого, несмотря на прозрачность построения и значения его составных частей, не поддается объяснению, короче, не мотивировано. Такова история присловья легок на помине — порождения бойкой народной мысли.

Нам, носителям русского языка, слова и выражения, которыми мы владеем, представляются словно созданными для современного употребления — настолько они соответ­ственны современному строю мысли. А между тем, собст­венно говоря, его основные лексические средства мы унаследовали из прошлого. Значение отдельных слов и выражений прежде было иное, и возникли они по другим поводам, а не так, как мы предполагаем, в связи с иными условиями и потребностями жизни. Любопытно в этом от­ношении сравнение глагола отвечать и выражения быть в ответе. Первый встречаем в русских памятниках самой ранней поры, второе обнаруживается в более поздних тек­стах. Глагол отвечать (отвѣчати) употребляли в значениях «давать ответ (вообще)», «давать ответ перед судом», а также «давать отчет». Его современная семантика бо­гаче: 1. Давать ответ на заданный вопрос или обращение; 2. Совершать какое-либо действие в ответ на что-либо; 3. Нести ответственность за кого-, что-либо; 4. Соответ­ствовать чему-либо, быть годным для чего-либо (Слов. Акад., VIII, 1959). И все же в условиях «высокой» речи глагол отвечать уступает место выражению быть в ответе. «Высокая» семантика последнего исторически обусловлена. Выражение быть в ответе сложилось в дипломатическом мире средневековой Руси. Оно означало «находиться в по­сольстве» и объясняется таким образом: когда снаряжали послов за границу, давали им наказ, состоявший из ряда вопросов-«статей», на которые следовало ответить. Ответы послов на эти статьи и наблюдения их за рубежом со­ставляли посольские отчеты, называемые статейными спис­ками. В них и находим упоминания о пребывании дипломатов за границей — в ответе или в ответах. Под отве­тами, видимо, мыслились и дипломатические переговоры. Недаром их участники слыли ответными людьми, а палата, где происходили переговоры, носила название ответной.

Пребывание русских дипломатов в ответах обставля­лось сложной системой правил, соблюдение которых было необходимо для поддержания достоинства России. Пра­вила эти были строги и обстоятельны, о чем свидетель­ствуют такие строки из наказа русскому посольству, на­правленному в Персию в 1601 г.: «А во всех государствах послы и посланники бывают в ответех у государей на дворе... а того нигде не ведетца, что великих государей послом для государских дел и для ответу ездити ко ближ­ним людем по подворьем и шах бы Аббас новых причин всчинати не велел, велел им быти в ответе у себя на дворе, а к ближним людем шаховым им не езживать. О том послом отказати накрепко, и к шаховым ближним людем однолично на двор не ездити» [82] . Короче, русских послов должен был принимать шах, они являлись гостями шаха, а не его приближенных, переговоры следовало вести только «на высшем уровне». Характерное для дипломатической службы выражение быть в ответе применялось и в тех случаях, когда говорили об иностранных послах: «Того же дни были у бояр в ответе цесарские послы» [83] , «Того же дни были в Золотой полате в ответе пол(ь)ские послы, а в ответе с ними сидели: боярин... Ордин-Нащокин да посол(ь)ские думные дьяки» [84] . В дипломатической прак­тике оно держалось довольно долго, еще в конце XVII в. к нему прибегал Петр Первый: «а призвати б в тот ответ для договору, — писал он венецианскому дожу, — ...посла вашего, при дворе его цесарского величества в Вене обре­тающегося» [85] .