Чтение онлайн

— По грани? Это по рубежу, значит?

— По меже, по рубежу...» (Бунин, Ловчий).

А вот у Лескова и Эртеля: «Она [Настя] перешла живой мостик в ярочке и пошла рубежом по яровому клину» (Лесков, Житие одной бабы); [Кумовья] «...от­правились исследовать мансуровские владения. Мальчик указывал им грани» (Эртель, Смена).

«Долголетие» в южновеликорусской области слов ру­беж и грань, наделенных подобным значением, полагаем, было в конечном счете отдаленным образом обусловлено ее исторической судьбой. В течение столетий она являлась важнейшим форпостом нашей родины. Значительная часть ее населения была военно-служилой — несла охрану пору­бежной черты, полевую дозорную службу, наблюдала за передвижением татар и иных «воинских людей», вторгав­шихся в Россию. В этих условиях названия, прямо свя­занные с порубежной службой, в том числе рубеж и грань (синоним граница был менее употребителен), являлись особенно значимыми, существенными, можно сказать, «не сходили с языка». Но дело не только в этом и, пожалуй, не столько в этом. С XVII в. черноземный Юг стано­вится житницей России. Борьба за ее плодородные земли в среде крепостников, а также между крепостниками и прочим населением приобретает ожесточенный характер. Бесконечные разделы и переделы, обмен и продажа зе­мельных угодий и нередко насильственный захват сопро­вождались самым тщательным, до мелочей, размежева­нием, ревнивым установлением новых и подновлением ста­рых рубежей и граней. Все это благоприятствовало актив­ному и длительному существованию названий рубеж и грань как обозначений межевых примет в южновеликорус­ской области.

В литературном языке подобный смысл они утратили ранее. В начале XIX в. в словаре литературного языка грань еще объяснялась как «знак, показывающий межи земли, леса, владения; также знаки, на межевых столбах зарубленные» (Слов,, Акад. 1806), а первоначальное зна­чение слова рубеж уже не отмечалось. Современные сло­вари литературного языка подобных значений не указы­вают. На первый взгляд и в наши дни в современном литературном обиходе старые спутники рубеж и грань остаются по-прежнему спутниками. Но это первое впечат­ление не совсем верное. Общее в их смысловом содержа­нии стало менее значительным (скажем, границу государ­ства гранью не называют), зато отдельное, особенное — более заметным. Понятно, грани — плоскости мы здесь не касаемся, а говорим лишь о линейной грани. Возможности употребления слова грань в смысле «линия раздела» за последние три столетия несколько расширились. Напри­мер, сегодня гранью назовут и горизонт. Тождественное значение подозреваем в таком случае:

Развивались и переносные значения слова грань. Однако его семантическое развитие в общем было более ограниченным, нежели развитие слова рубеж. Современ­ные значения последнего: 1. Линия, черта, разделяющая смежные области, участки и т.п.; граница. 2. Государ­ственная граница. 3. Линия обороны, укреплений (Слов. Акад., XII, 1961). И слово граница вслед за гранью, утратив значение межевой приметы, со временем стало бо­лее богатым в семантическом отношении. Под границей подразумевают и естественную (как ров, река) и услов­ную линию, разделяющую смежные земли, области и т. п., и государственный рубеж, а в переносном смысле и меру, предел дозволенного, принятого (Слов. Акад., III, 1954).

Возвращаясь к истории рубежа, грани и границы, в их взаимных отношениях отмечаем следующее: они и прежде были спутниками, однако не с точки зрения смысла (име­новали знаки разные, а не одинаковые), а по назначению, функции — служили названиями межевых примет; утрата этими словами значений межевых примет и приобретение нового значения («линия раздела») сделали их синони­мами— спутниками по смыслу. А далее грань переживает специализацию: отпадает значение «государственная гра­ница». Напротив, рубеж становится многозначным, как было отмечено выше. В значении «государственная гра­ница» рубеж и граница совпадают, а слова, образуемые с их основами, обнаруживают осязательные расхождения. В употреблении — слово пограничник, а не порубежник, пограничная, не порубежная застава, пограничный, не порубежный инцидент; заграничный, а не зарубежный пас­порт, однако — зарубежные, а не заграничные страны, зарубежная, а не заграничная литература. Как будто на­мечается такое различение: слова, соотносимые с грани­цей, служат названием того, что более или менее непосредственно связано с пограничной чертой, а слова, со­относимые с рубежом, означают обыкновенно то, что за этой чертой находится, но непосредственно с ней не свя­зано. Это различение, можно думать, свидетельствует о начале пока сокровенного, неуловимого семантического расхождения между рубежом и границей как синоними­ческими образованиями. Если расхождение в их семан­тике лишь косвенно угадывается, их стилистическое раз­личие проступает сравнительно явственно. Так, в торже­ственной, патетической речи мы предпочитаем говорить о защите священных рубежей Родины. Границы с таким определением здесь менее подходят.

Итак, слова встречаются, сопутствуют, разлучаются. Все Это происходит не само по себе, а в ладу с новыми < потребностями общения, с новыми требованиями жизни, которые она предъявляет к языку. Подобные встречи и расставания на смысловых путях и перепутьях в сложной системе языка знаменуют ее извечное беспредельное усо­вершенствование.

Старославянское наследие в русском языке довольно значительно и составляет большой культурный вклад. Одно из его частных проявлений — наличие в русском языке слов с такой приметой, как сочетание жд (из древнего dj): нужда, надежда, одежда, рождать и т. д. Собственно русские слова имеют в этих случаях ж: нужа, надежа, одежа, рожать и т. д. От тех и других возможны были параллельные производные образования. Все, что связывали с нуждой, называли когда-то нуждьнымъ, а от русского слова нужа — нужьнымъ. В прилагательном нуждьныи согласный д впоследствии мог утратиться, и оно в результате этого могло совпасть с нужьныи (в со­временном русском — нужный). Так или иначе, прилага­тельное нужный исторически родственно и нужде и нуже. Употребление старославянских образований было харак­терно для книжного языка, а русских — для народной речи и деловой обыденной письменности. Но такое рас­пределение в связи с проникновением книжных слов в на­родную речь и обыденную письменность со временем на­рушилось. Вследствие этого славянизм нужда, как и мно­гие другие славянизмы, вышел за рамки книжного языка, а нужа, по современным данным, — на грани исчезновения.

В сознании современников слова нужда и нужный между собой не связаны. И это объясняется не только тем, что ныне в семантическом отношении между словами нужда и нужный нет точек соприкосновения, но и утратой образования нужа, с которым в качестве производного прилагательное нужный легко соотносилось. О былой употребительности в народной речи образования нужа свидетельствовали пословицы: Горька нужа и вчуже; Нет, хуже нужи да стужи; Добьет нужа до худого мужа (Даль, Слов.). Еще в середине прошлого века в отдельных народ­ных говорах соотнесенность прилагательного нужный с нужей была очевидной: «Нужный, стар., а иногда и доселе в народе: бедный, нищий; убогий, скудный; нужливый, связанный с нуждою, нужей; тяжкий, стеснительный, из­нурительный... Он нужно живет, бедно. Нужный год, го­лодный» (Даль, Слов.). В Тверской и Псковской губер­ниях нужен означало «беден», вместо ни беден, ни богат говорили ни нужен, ни богат; в Новгородской губернии нужной по значению равнялось словам небогатый, скуд­ный, убогий — Мужик-то нужной: ни двора, ни кола нету; в тех же северных местах нужиться значило «нуждаться», а нужье — «недостаток, бедность» (Доп. к Опыту).

Отмеченная наблюдателями сто лет назад в качестве диалектной, семантическая зависимость слова нужный от нужи в письменности XVII в. выступает необыкновенно ярко, осознается всеми русскими людьми. К прилагатель­ному нужный тогда обыкновенно прибегали при описании нужды и лишений, бедственного положения и трудностей.

В 1614 г. в отписке с Кавказа сообщалось, что служи­вые люди на Тереке «все нужны и бедны и голодны», — испытывают нужду, бедность и голод [70] . «С Анандыри реки осенью, — рассказывали русские землепроходцы в 1655 г., — ходили мы холопи и сироты твои государевы на новую захребетную (за горным хребтом. — С. К.) реку Пенжин, и у нас на ту реку Пенжин ведомых вожев (опытных вожаков, проводников. — С. К.) не было, и ходили мы три недели, а реки той не нашли, и видя нуж­ную голодную смерть, воротились назад на Анандыр реку» [71] .

Нужная смерть — подразумевается смерть от нужи (нужды), лишений. О небогатом кузнеце писали: «был он кузнечишко самой нужной, скудной» [72] . В «Чертеже Сибирской земли» трудный морской путь характеризо­вался таким образом: «а за море перебегают до усть Тазу реки парусом в 4 сутки: а путь нужен и прискорбен, и страшен от ветров» [73] . Речь идет о трудном пути, со­пряженном с нуждою и опасностями. В конце XVII в. стольник В. А. Даудов писал царю: «И будучи я, холоп твой, в Бухарской земли, в степи безводной, и от тех нужных посылок приключились мне каменная да чечуйная болезни, и головной оморок бывает непрестанно» [74] . Нужные посылки — служебные поездки, связанные с пре­одолением всяких нужд, трудностей и лишений. В запи­сках Н. Рычкова о путешествии в Киргизию в особом, несовременном смысле говорится о нужной пище: «К го­лоду, угрожающему нашему войску, приобщилась еще и опухольная болезнь, которая показалась по всему телу многих военных людей; и сие приводило нас больше в страх и отчаяние. Причиною сей опасной скорби была сколько нужная пища, столько горькия и соленыя воды, коими принуждены мы были питаться несколько дней...» [75] . Нужная пища в этом случае имеет значение «скудная», — в которой испытывали острую нужду, острую необходимость.

Образованное от основы прилагательного в употребле­нии было и наречие нужно. Его обстоятельственное зна­чение являлось, понятно, производным от значения при­лагательного. Если, скажем, нужный путь или нужные посылки понимались как «трудный» путь или «трудные» посылки, то нужно соответственно обладало значением «трудно».

Такое словоупотребление было живым и в литератур­ной и в народной речи. В рукописи священника И. Лукья­нова (нач. XVIII в.), где прихотливо переплетались черты и той и другой, читаем, например: «Аще бы не случился с нами на пути добрый человек. .., то бы нам пути не найти ко граду; нужно сильно было: везде воды разлились, а ему путь ведом; так нас обводил нужные места». О том, что в Орле нуждались и в лесе и в дро­вах, достать их было трудно, Лукьянов писал: «лесом и дровами зело нужно». На пути в Комарицкую волость «зело была замять велика, ветры были противные, нужно было конем, и самим посидеть нельзя». А близ Нежина, по его словам, «дорога уже стала зело нужна» [76] .

Перед нами — грамотка сельского старосты, посланная господину-вотчиннику в конце XVII в. Сначала староста пишет барину, как тогда водилось, что в вотчине «все, дал бог, здорово», то есть благополучно, а потом жа­луется на людей соседнего владельца, которые мужиков побили и пограбили и от которых «стало тесно и нужно» (Источн. XVII—нач. XVIII в., 23). Тесно легко срав­нить по значению со старым притеснительно и современ­ным стесненно, а нужно — скорее всего, с трудно.

Прилагательное нужный, помимо значений «нуждаю­щийся», «скудный», «трудный», обладало в древнерусскую эпоху еще и значениями «необходимый», «надобный». Связь между ними вполне закономерна: именно то, в чем испытывали нужду, и было особенно необходимым, надобным. И тем не менее слово нужно в основном являлось словом-жалобой; значение необходимости, порою облеченное в форму требования, возобладало в нем позднее. Зна­чение, заключенное ныне в наречиях нужно, необходимо, три века назад выражалось словами надо и нужно (относительно редко),а также посредством надобе, а позднее — первыми двумя и, чаще, словом надобно, сегодня почти забытым. Но еще у Пушкина оно преобладало: на 35 случаев употребления надо, 84 нужно и 15 необходимо приходится 147 случаев надобно (Слов. яз. Пушкина). Разумеется, эти наречия по значению далеко не всегда были вполне тождественными. Между ними были и не­которые стилистические различия. Например, наречию на­добно уже и в пушкинское время был свойствен оттенок просторечия. «Чего тебе надобно, старче?» — вопрошает золотая рыбка в чудесной пушкинской сказке.