Чтение онлайн

– Опыт сей, - рассудил он, - весьма и весьма показателен для нищеты нашей. Ну, Базиль, а теперь мне писать надо...

Хорошо писал. Могуче. Легко. У него был опыт жизни, опыт горький и сладкий - когда как Посол в странах восточных, губернатор земель Астраханских и Казанских, Волынский немало повидал на своем веку. И от тяжелого и стыдного глаз не отворачивал. Смолоду нищим был, теперь помещик богатый, ведал Артемий Петрович - чем и мужик живет. Полба да полова, квасы да капустки - не раз им едались. Писал Волынский проект свой наскоро. Летели вкось брызги чернильные. Листы отметал он в сторону, стремглав исписанные...

– Горячей, - приговаривал, - горячей писать надо, чтобы жалилось и жглось! Дабы проняло сирых разумом... Мне ли не знать нужд отечества, сердцу моему любезного?

Вот и день настал, для Волынского день великий, - оглашение сочиненных проектов. "Как Россию привесть в благосостояние?"... Подтянулся он, кафтан надел светло-гороховый, платок шейный подвзбил попышнее, выбрит был и напудрен... Красавец мужчина! Туфлей нарядной вступил через порог мечтаний своих - вступил в Кабинет ея императорского величества. Сидели там авторы проектов: сам Остерман, конечно; князь Александр Куракин, горький пьяница и человек характера злодейского; граф Михаила Головкин, сын покойного канцлера... Рядом с ними уселся и Волынский.

Куракин сразу же подлость ему придумал.

– А что, Артемий Петрович, - спрашивал.
– Платки шейные туго ли вяжешь? Дабы заранее к петле притерпеться? Или.., как?

– Постороннего плодить не пристало, князь, - отвечал Волынский угрюмо. Собрались для дела важного, касаемо нужд отечества, погибающего в нищете. А шутки бабам-молодицам оставь.

– Александр Борисыч, - сказал вдруг Остерман князю Куракину, - ай-ай.., нехорошо! К чему обижать патриота истинного?

Иогашка Эйхлер глазом Волынскому знак сделал. Но к чему - не догадался Артемий Петрович и понял так, что здесь всего ему надо стеречься. На столе же перед ним поднос стоял, салфеткой крытый, что там было под салфеткой - всех интриговало ужасно. Хотели вельможи открыть и посмотреть.

– Нельзя!
– говорил им Волынский.
– Потом узнаете... Вбежала в покои Кабинета остроносая собачонка. За нею, платьями шурша, императрица явилась. Поклон господам министрам учинив, села Анна Иоанновна на пышную кровать, для нее ставленную, и, подушки под собой распихав, сказала вельможам:

– С вас - спрос... Ну, с богом!

Волынский краем уха чужие проекты слушал. Молол что-то князь Куракин о ясаке и обидах да чтобы беглых с заводов обратно к помещикам забирать. Это понятно: у него мужиков много бежало, - замысел тут корыстный. Потом граф Головкин речь держал... От обилия слов туманных заскучнела Анна Иоанновна и, в кулак зевнув, прилегла. Шлепнулись на пол ее атласные туфли.

– Не-не!
– сказала.
– Это я так просто... Ишо не сплю! Волынский слушал кабинетных, потаенно размышляя:

"Вот оно - чистилище знатное, где машина правления всей России подпольно движется. Неужто я не возьмусь за это колесо да не разверну машину куда надобно? Ой, господи, образумь ты меня... Никак я опять забрал паче меры ума своего?"

– Петрович, - дремотно позвала Анна, - теперь ты скажи!

Встал Волынский и ощутил легкость в теле.

– Что писано у меня на бумаге, - сказал, - того честь не стану. У всех глаза имеются: сами потом прочтут. Позволь, великая государыня, словом живым описать непорядок наш... Государство наше лыково! Одни лишь мужики хлеб садят. Иные же, словно мыши, грызут его, и взамен хлебу ничего не дают мужику для хозяйства нужного. Оттого, ведаю, и заводится нищета обычаем экономическим. Оттого же, от нищеты, и не правда растет... Много поездил я по дорогам худым, - возвысил голос Волынский.
– Для удобства дорожного ландкарты надобны. Для экономии опять же, для политики! Почто Иван Кирилов, патриот разумный, на свои денежки Атлас печатал? У него еще два тома лежат - впусте. Почто Кабинет и высокие министры заботы не имеют, дабы атласы в свет поскоряе вышли? Рази можно государством таким, как наше, управлять разумно без знания географии страны своей? Николи нельзя... Мы говорим - Астрахань, а ведаем ли, какие пути туда ведут? Говорим - Нерчинск, а что мы знаем о нем, кроме того, что там каторга?

Артемий Петрович и сам чуял, что речь его хороша, - глаза Анны Иоанновны оживились, дрему она с себя уже стряхнула, слушала внимательно...

– ..мужика беглого трогать нельзя!
– продолжал Волынский, на Куракина глянув.
– Где сел - там и оставить его. Пущай пашет и кормится. Сытый мужик да баба в сытости, - глядишь, они новых хлебопашцев породят вскоре для нужд экономических. Вся сила России - в мужике! От земледельства происходит главный доход государства нашего. И так я мыслю: коли бежал мужик от князя Куракина знать, ему худо было у князя Куракина. А на новом месте ему горазд лучше. А что мы с мужиком беглым делаем? Берем его за бороду и, вконец разорив, в цепях на худое место обратно же гоним. Живи там, где жил. А то место, за хозяина отсутствием, уже подурнело. Иной раз и леском заросло. Выходит, опять пашню подымай заново? А - чем? Кобылка - где? Сошка - где? Мы же у него все отняли... Вот и спрашиваю вас, господа высокие: льзя ли тако с народом обращаться? Нет, - чеканил Волынский, - нельзя! Грешно Россию с двух титек сразу сосать, да еще третью у ней, у бедной, требовать.

Анна Иоанновна ноги с постели скинула, почесала пятку, и собачонка к ней запрыгнула.

– Не горячись, Петрович, - сказала.
– Тише едешь - далее будешь. Во всем поспешать не надобно....

Волынский далее говорил - о заселении краев южных, где Новой России быть, и опять о ландкартах речь повел, о том, что в экономии русской не только взять, но иной раз и дать надо: потомству откупиться, нельзя единым днем жить - только дураки одним днем проживают!

– Сначала, - рассуждал дельно, - надобно возможное примерить на все лады, а потом требовать. А то, по-нашему, так выходит: дай, говорим мужику, с земли своей полтину в год. А земля тамошняя на гривенник родит. Сорок копеек долгу камнем виснут на хлеборобе. А след год уже с ножом к горлу лезем: дай полтину, да еще сорок копеек за прошлый год. Где взять? Мужик - в слезах. Чуть ночка стемнеет, лапти в руки - и пошел, куда глаза глядят. Вот вам и убыток в хозяйстве российском! Оттого и говорю, что политика экономическая есть фундамент богатства и бедности народа нашего...

В азарт войдя, сорвал Волынский салфетку с подноса, и все увидели: стоят там чарки с водкой и лежат пять караваев - в румяных корках, испечены на диво искусно.

– Пункт пятый мнения моего. Вот он!

Тут все зубоскалить начали, издевки над ним строить. Хохотала и Анна Иоанновна, но Волынский был мужик не промах - он не смутился от смеха глупого. Он знал, чем угодить.

– Ваше императорское величество, - сказал он, - завсегда рад бокал выпить за здоровье ваше...

И, выпив, корочкой занюхал. Стало ему совсем легко.

– Теперь, - заявил Волынский, - дело по этому пункту... О винокурении и отраве винной! Видели вы, господа высокие, как я чарку сглотнул махом за здоровье ея величества?. То мною пять хлебов зараз выпито! Я такой опыт произвел: из равных мер хлеба вина пересидел и караваи спек. И на каждую чарку у меня по караваю хлеба пришлось. Вот и разумейте: пьяница чарку выпил знать, кого-то в отечестве хлеба на четыре дня лишил. Но что пьянице одна чарка? Ему вторую надобно... Вот он еще каравай хлеба съел! Давай теперь ему третью, скотине! Глядишь, в один день он, ничего не работая, у многих тружеников плоды труда ихнего отнял... Вот и утверждаю: водка - яд! И не токмо разум затмевающа, но и экономии государства нашего вредяща ужасно...

– А ты умен, бес!
– похвалила его Анна и Остерману велела:

– Ну, теперь ты, Андрей Иваныч, расскажи нам с высоты разумения своего, каким способом Россию в благосостояние привести?

Императрице с грустью отвечал Остерман:

– Писано тут мною... О бумаги бережении! Страх божий в сердца подданных вселять ежечасно... Опять же вот и ружья курковые, коли в Туле у нас производят... Их, я мыслю, продать можно подороже. Такоже и судьи вашего величества.., от них в судах наших порядки большие предвидятся, ежели взятки брать станут открыто... И вдруг затих: он понял, что потерпел поражение. Из-под зеленого козырька, скатывая пудру, вытекли две громадные слезищи. Впервые в жизни Остерман плакал бесхитростно - от души. Глубоко страдая... На этот раз он плакал непритворно!

***

Вот когда началась схватка. Не на жизнь, а на смерть! Если хочешь выжить убей Волынского: механик опытный, с рукою сильною, он за колесо ухватился и тянет машину Остерманову в иную сторону. Убить его! Распять его! Ибо - умен. Ибо - настырен. Ибо - до власти жаден и неспокоен... Вперед на врага! И боевая колесница Остермана вкатилась в покои императрицы.

Сказал твердо, заведомо зная, что его слово - закон:

– По смерти великого канцлера Головкина, на место упалое никак нельзя Волынскому в Кабинет входить, яко вору и смутьяну... Един есть претендент на это место - Ягужинский граф, коего, мыслю, из Берлина надобно срочно вызвать...