Чтение онлайн

– Изгарь.., медь.., малахит... Золото!

– Цыц! Дух от верной был, от земли так и прядало... А вокруг - ночь и лес. Но здесь, в городе, людям уже все обыкло. И человек здесь - хозяин. Вокруг прудов-копанцев - фабрики и заводы. Шлепают в ночи водяные колеса, ухают молоты и мехи дышат. Под вальцами катится раскаленный пласт, облитый уксусом. Шипуче, горячо, смрадно... Выскочит из цеха горновой. Черной дыркой беззубого рта хватанет студеного воздуха, и - обратно.

– Засыпка!
– кричит весело, и сыплется в печь руда. Говорят здесь непонятные слова - шмельцер, фар-флауер, роштейн, - слова немецкие, пришлые. И тяжелонос Ванька Вырви Яйцо (сам из беглых), что сейчас тачку в шесть пудов катит, - зовется здесь "ауфтрайгер". А Николка Сисюк, ученик сопливый, "грубенюнг"...

Грохот цехов не может победить тишины леса - жуткой и странной. Вглядываются в туман сторожа с вышек. Старые, они по ночам хлеб едят. Где зубом кусят, где десной отломят. Были когда-то и они молодыми: девкам проходу не давали, со штыком на шведа под Полтавой ходили, лес трещал, поваленный ими, медведей из берлог рогатиной поднимали. А теперь им одно осталось: "Слуша-а-ай!" на черный лес покрикивать.

Такова печальная цепь жизни человеческой... Чу! Брызнуло из-за леса огнями.., факелы.., шум.., ржанье коней... Уж не башкиры ли? Нет, это катит на Екатеринбург новый начальник заводов, его высокопревосходительство Василь Никитич Татищев. Старики его хорошо помнят: он уже бывал в Сибири (тогда-то они и зубов при нем лишились). Однако не все бил - детишек отнимал и учил. "Хрен с ым, - думает страж, - дело господское!"

А на горе - дом с колоннами деревянными, и в окнах свет желтый, свечной не лучинный. Там начальство высокое: генерал де Геннин дружески принимает Татищева, потчует Никитича домашними разносолами, по-русски говорит чисто:

– От тептерей и вогуличей подмоги тебе сыскать мочно. Ямы чудские, где во времена незапамятные руду добывали, они еще ведают. И греха таить нечего: мастеры немецкие при мне, стыдно сказать, ничего не нашли. А русский мужик упрям и смел: он в черный лес идет с лозой, в рудах толк знает. Ты, Никитич, на них и уповай божией милостию. Беглых не обидь: потомству от сих беглых во времена будущие надлежит Сибирь поднять и освоить. А я уеду. Устал и состарился...

Де Геннин отбыл. Татищев взял круто: созвал горных промышленников и совет с ними держал, чтобы "Устав горный" коллегиально обсудить. Враг порчи языка русского, Василий Никитич упрямо Екатеринбург называл по-русски - Катеринском. "Сибирский Обер-Берг-Ампт" велел именовать "Канцелярией главного правления заводов сибирских". Чтобы рвение к службе в горнознатцах возбудить, Татищев чины горные к офицерским приравнял. Но и чуден он бывал иногда... С ревизией на Егошихинский медный завод приехал, чиновников собрал, на столе перед ними шахматы расставил.

– Умерли, - возвестил, - великие рыцари турниров шахматных: поп Иван Битка да Степан Вытащи! Более их не стало... Игра же сия - не карты сдуру шлепать. И не кости кидать - кому как выпадет. Тут разум побеждает, а ум изворотлив делается. Потому и наказываю: всем чинам горным каждодневно в шахматы сражаться, дабы в лени и пьянстве душами не закостенеть...

Скоро на Урале не стало от шахмат спасения. В кабаках, бывало, пьяный на пьяном лежит. А теперь все играют. Мальчишки из сучков уже не свистульки, а фигуры шахматные режут. По цехам, между засылками, в часы обеденные, всюду видишь одно: доски расчерчены, короли да слоны движутся, свисают над досками головы патлатые. Бьются насмерть два рыцаря в турнире благородном: ауфтрайгер Ванька Вырви Яйцо с грубенюнгом Николкой Сисюком... А вокруг горят костры одичалые - текут по лесам люди беглые, гулящие да воровские. Иной раз заскакивали в города наездом тептери, вогулы да башкирцы мирные. Татищев велел таких наезжих хватать и крестить силком. Новокрещенам по пятачку давал. И сам в крестных отцах хаживал. Звериными тропами с дальних выселок и промыслов рудных везли солдаты в Екатеринбург детей Бежали следом, волосы распустив, лица царапая, неутешные матери и бабки:

– Дитеночка мово отдайте! На што яму школа ваша? Ен ишо несмышленыш. Ой, горе мне, сирой! Ой, лишенько-то накатило...

В школах горных забивали детей насмерть. А кто выживет - тому в мастерах хаживать. Может и в чины офицерские выйти. Татищев охрип от криков, от ругни. От писания бумаг казенных перо натерло мозоль на пальце. "Народ к ученью палкой приучать, коли охотно того не желает!.." Далеко от Екатеринбурга уходили рудознатцы: иные возвращались с полными торбами образцов горных, а от иных и костей не сыщешь - навсегда пропадали, и леса молча смыкались за ними.., навсегда, навсегда! Горы Рифейские - Пояс Каменный: Татищев их Уралом стал называть; заметил он, что звери и природа различны к востоку и к западу от Урала... "Вот, - решил он, - это, должно быть, и есть граница меж Европой и Азией".

Забрел как-то на огонек Бурцев, испросил чарочки.

– Согреши, Тимофей Матвеич, - отозвался Татищев охотно.
– Да говори, каково в Нерчинске жилось тебе? Не обижал ли тебя губернатор иркутский Жолобов, за зверя лютого известный?

Бурцев пропустил через желтые зубы вино:

– Не! Жолобов меня не обижал. А вот от Егорки Столетова поношения я принимал по милости того самого Жолобова...

И рассказал: губернатор ссыльного пииту в рудник на Аргунь не гонит, кафтан ему подарил и шапку на пропитие кабацкое. И тот куролесит по Нерчинску с голытьбой катовской, шапкой Жолобова всюду хвастая...

– В церковь Егорку, - перекрестился Бурцев, - ведь не загнать. До того в безбожество уклонился, что в день тезоименитства ея величества.., ну - никак! Хоть на аркане в храм его волоки!

– Не идет?
– спросил Татищев, хитря.

– Уперся. Што мне короли да цари, говорит. Я, мол, и сам велик по дарованиям моим. А Жолобов, - бесхитростно поведал Бурцев, - тот иная статья: бабы, сказывал, городами не володеют. И от таких слов евонных, Василь Никитич, - печалился старый сибиряк, - я в большом тужении пребываю. Потому как Анна Иоанновна.., тоже ведь баба!

– Эх, Матвеич, Матвеич, - понурился Татищев, - дурная башка твоя! Зачем ты мне "слово" сказал? Ведь я начальник здесь, и за мною - "дело". Могу ли умолчать, коли тобою донос сделан?

Бурцев от стола генерал-бергмейстера отпихнулся:

– Никитич! Да в уме ли ты? Разве я донос сделал? Я сказал тебе так - по приятельству.., за чарочкой!

– Нет, Матвеич, мы этого дела так не оставим. Только я сам из инквизиции выпутался и вдругорядь бывать в ней не желаю...

– Да ничего я не говорил тебе... Ты сам пьян!

– Ты не говорил, да язык твой ляпнул... А я при дворе за вольнодумца слыву, и с меня спрос велик ныне! Ежели крамолу покрывать станем, то, гляди, как бы и нас с тобой не потянули...

Тимофей Бурцев, рудознатец и комиссар заводской, шапку поискал в сенях, нахлобучил ее до самых глаз и ушел, всхлипывая. А Татищев к столу присел и быстро застрочил:

"Вашему императорскому величеству всенижайше доношу... Сего декабря 6 дня, сидючи у меня ввечеру, разговаривал комиссар Бурцев со мною наедине о Нерчинских заводах... Есть-де тамо ссыльный Егор Столетов - совести дьявольской и самый злой человек.., а паче того, видя, что вице-губернатор Жолобов обходился с ним дружески и дал ему денег 20 рублев..."

Наутро велел Татищев строить съезжую избу, в коей инструменты для пыток и огня приспособить. Хрущов Андрей Федорович (помощник Татищева) хмуро смотрел на этот новенький сруб.

– Никитич, - говорил, - на заводах и без твоей избы дыму много. На што люд сибирский тебе рвать? Он и без тебя весь рван-перерван - еще с России самой...

– Слово не воробей, - отвечал Татищев.
– Вылетит - не поймаешь. Да и мне надобно оградить себя от козней придворных...

И зашагал Хрущев прочь с крыльца, бурча под нос себе: