Чтение онлайн

– Лейба!
– позвал он фактора.
– Я, - начал Бирен, садясь возле камина, очень недоволен, что ея величество, без совета со мною, отправила Татищева на сибирские заводы. Мало того, что он русский, он еще и преисполнен деятельности... Кто еще там?

– В Сибири еще Хрущев, креотур Волынского.

– Совсем не знаю такого... Однако Волынскому, видать, мало быть моим креотуром: он сам окружает себя креотурами... Еще?

– Еще там Бурцев, Рейзер и Жолобов.

– Жолобов? Уж не тот ли...

– Тот! А почему вас взволновало это имя, граф?

– Теперь, - заговорил Бирен, - Татищев сочиняет "Горный устав", я не знаю, что за штука получится. Но от такого вредного человека можно ожидать любой пакости. Меня тревожит, что Татищев расположен к коллегиальности...

– Но Берг-коллегия уничтожена, - утешил его Лейба Либман.

– Я знаю. Взамен ее надобно создать директориум. С директором во главе! И - все. При директоре коллегиальность невозможна. Берг-директор должен быть предан одному мне... В самом деле, - вдруг обиделся Бирен на весь мир, почему Строгановым и Демидовым можно заводить заводы? Маленькая принцесса Мекленбургская, даже цесаревна Елизавета - все имеют при дворе доход от железа и меди. Один я, несчастный...

– Ваше сиятельство, - перебил его фактор, - саксонец Курт фон Шемберг уже спешит в Россию: он возьмет казенные заводы в аренду, и никто не узнает, что доходы потекут прямо к нам.

– Если так, - сказал Бирен, - я этого саксонца и сделаю берг-директором, и тогда Татищев может писать устав за уставом. Я знаю, что бюрократия всегда сильнее коллегиальности...

Вскоре президентом Академии наук был назначен барон Корф, и Анна Иоанновна наказала "безбожнику":

– Там в чине президентском не совладать с разбойниками. Ученый народ стульями бьется и посуду колотит. А потому, для пущей важности, возьми ты эту арестантскую роту, и быть тебе в ней не "президентом", а - "главным командиром"... Да бога-то! Бога не забывай, барон...

Тут же забыв про бога, Корф сразу вспомнил о дьяволе.

– Несомненно, - сказал он, читая доносы академиков, - сам дьявол вселился в Шумахера... Что ж, начнем возрождение науки в России прямо с изгнания бесов!

Примерил он трость к руке своей и решил Шумахера бить. Благо он командир, а не президент.

– Господин Шумахер, - начал Корф вежливо, - разве можно, чтобы канцелярия Академии взяла верх над самой Академией и наукой?..

Только он размахнулся тростью, как Шумахер завопил:

– "О пленении земель Рязанских от Мамая" - есть ли такое сочинение у вас, барон сиятельный?

– Нету, - заявил Корф, сияя жадными очами. Шумахер прицелился точно: безбожника можно было подкупить только книгами, ибо ничего слаще книг Корф не знал (даже любовниц он не имел, ибо они отнимали время, необходимое для чтения)... Однажды Корфа навестил Карл Бреверн - тоже безбожник и тоже книжник.

– Барон, - сказал он Корфу, - не кажется ли тебе, что Кейзерлинг за свое краткое президентство поступил умно, заметив Тредиаковского? Нельзя в русской науке видеть одних лишь немцев! Так докажи же всем, что именно ты, а не Кейзерлинг был самым умным на Митаве.

– Бреверн, - ответил Корф, - не предвосхищай мои мысли. Именно с такими намерениями я сюда и явился... Встретясь с Делилем, Корф подмигнул ему хитро.

– А Земля-то.., круглая, - шепнул он.
– И Коперник прав: черт побери ее, но она вращается, а мы еще не падаем на этой карусели. И вы, Делиль, можете беседовать на эту тему со мною. Но другим - ни звука. Только вы и я будем знать о Земли вращении...

С треском вылетела дубовая рама, посыпались стекла. От шутовского павильона ворвался в Академию снаряд фейерверка. Опять загорелись (в какой уж раз!) стены Шафировых палат, набежали солдаты с ведрами и кадеты-малолетки, чтобы спасать науку русскую.

– Убрать "театрум" от Академии!
– бушевал Корф в запале.
– Кончится все тем, что мы сгорим здесь вместе с Шумахером...

– ..ништо им!
– хохотала императрица.
– А коли сгорят, то и ладно. Никто по ним плакать не станет. От этих ученых одни убытки терплю... Ну вот на синь-пороху нет от них никакой прибыли!

***

"...буттобы", - написал Тредиаковский, и крепко задумался: так ли написал? не ошибся ли?

– Будто бы, - произнес вслух, написание проверяя, и хотел далее продолжить, но тут его оторвали...

Вошла княгиня Троекурова, владелица дома на острове Васильевском, и, подбоченясь, поэта спрашивала грозно:

– Ты почто сам с собой по ночам разговариваешь? Или порчу накликать на мой дом хошь? Смотри, я законы знаю.

– Сам с собою говорю, ибо стих требует ясности.

– А ночью зачем дерзко вскрикиваешь?

– От восторга пиитического, княгинюшка.

– Ты эти восторги оставь. Не то быть тебе драну!

– Да за што драть-то меня, господи?

– Велю дворне своей тебя бить и на двор не пускать. Потому как ты мужчина опасный: на службу не ходишь, по ночам бумагами шуршишь, будто крыса худая, и...

Василий Кириллович, губу толстую закусив, смотрел в оконце. А там белым-бело, трещит мороз чухонский, пух да пушок на деревьях. Завернула на первую линию карета - видать, в Кадетский корпус начальство проехало... Нет, сюда, сюда! Остановились.

– Матушка-княгинюшка, - сказал Тредиаковский, чтобы от бабы глупой отвязаться, - к вашей милости гости какие-то жалуют...

Барон Корф, волоча по ступеням тяжелые лисьи шубы, зубами стянул перчатку, заледеневшую. Посмотрел на княгиню: щеки у ней - яблоками, брови насурмлены, вся она будто из караваев слеплена. И там у ней пышно. И здесь сдобно. А курдюк-то каков... Ах!

– Хотелось бы видеть, - сказал Корф, - знатного од слагателя и почтенного автора переложений с Поля Тальмана.

– Такие здесь не живут, - отвечала княгиня Троекурова.
– И по всей первой линии даже похожих на такого не знаю.

– Как же! А поэт Василий Тредиаковский?..

– Он!
– сказала Троекурова.
– Такой, верно, имеется.

– Не занят ли? Каков? Горяч?

– Горяч - верно: заговариваться уже стал! А вот знатности в нем не видится. Исподнее сам в портомойне у меня стирает, а летом - на речку бегает...

– Мадам, - отвечал Корф учтиво, - великие люди всегда имеют странности. Поэт, по сути дела, это quinta essentia странностей...

Президента с поклонами провожали до дверей поэтического убежища. Тредиаковского барон застал за обедом. Поэт из горшка капусты кисленькой зацепит, голову запрокинет, в рот ему сами падают сочные лохмы...

– Простите, что обеспокоил, - начал любезный Корф (бедности стараясь не замечать, чтобы не оскорбить поэта).
– Наслышан я, что от барона Кейзерлинга вы внимание уже имели... Над чем сейчас размышляете творчески?