Чтение онлайн

– Размышляю, сударь, о чистоте языка российского, о новых законах поэтики и размера стихотворного. Наука о красноречии - элоквенция!
– суть души моей непраздной...

– Типография в моих руках, - отвечал Корф, - отдам повеление печатать сразу, ибо все это необходимо! Корф в сенях наказал княгине Троекуровой:

– Велите, сударыня, дров отпускать поэту, ибо у него собак можно морозить. Да шуршать и самому с собой разговаривать не мешайте. Ныне его шуршание будет оплачено в триста шестьдесят рублей в год. По рублю в день, княгиня! Он секретарь академический, и меня российскому языку обучать станет...

Корф поэта с собою увез, в Академии Тредиаковский конвенцию о службе подписал. О языка русского очищении. О грамматики написании. О переводах с иноземного. И о прочем! А когда они уехали, дом княгини Троекуровой будто сразу перевернулся.

– Митька! Васька! Степка!
– кричала княгиня.
– Быстро комнаты мужа покойного освободить. Да перины стели - пышные. Да печи топи - жарче. Половик ему под ноги... Кувшин-рукомой да зеркало то, старенько, ему под рыло самое вешайте... О боженька! Откуда мне знать-то было, что о нем такие знатные особы пекутся?

Барахло поэта быстро в покои жаркие перекидали. Вернется секретарь домой обалдеет. Княгиня даже запарилась. Но тут - бряк!
– колоколец, и заекали сердца русские: ввалился хмельной Ванька Топильский из канцелярии Тайной, сразу кочевряжиться стал:

– Ну, толпа, принимай попа! Ныне я шумен, да умен... Мне, княгинюшка, твой жилец надобен - Василий, сын Кирилла Тредиаковского, что в городе Астрахани священнодействовал.

– Мамынька! Да его только што президент Корф забрал.

– Эва!
– сказал кат Топильский (и с комодов что-то в карман себе положил).
– С чего бы так?
– спросил (и табакерочку с окна утащил). Огляделся: что бы еще свистнуть, и сказал:

– Ныне жилец твой в подозрениях пребывает. И мне ихние превосходительства Ушаковы-генералы велели вызнать: по какому такому праву он титул ея величества писал - "императрикс"?

– Как? Как он титуловал нашу матушку пресветлую?

– "Императрикс"... Ну что, княгиня? Спужалась? Троекурову от страха заколодило. А ну как и ее трепать учнут? Глаза она завела и отвернулась: пущай Топильский крадет что может, только б ее не тронул. Очнулась (Ваньки уж нет), затрепетала:

– Сенька! Мишка! Николашка! Где вы?.. Тащи все обратно в боковушку евонную. Сымай перины, да рукомой убери подале. И капусту, что выкинули на двор, поди снова в горшок ему упихачь обратно! Чтоб он подавился, треклятый! Я давно за ним неладное замечаю. Ныне вот и сказалось в титуле царском!..

Из Академии ехал поэт уже в казенной карете. Только не в академической, а в розыскной, от Ушакова за ним присланной.

– Ты што же это, каналья, - спросил его Ушаков, - титул ея императорского величества обозначил неверно? Мы ее зовем полностью в три слова (ваше императорское величество), а ты, сукин сын, одним словом, будто облаял ее... Императрикс-тыкс - и все тут. Сознавайся, на што титул государыни уронил?

– Каждый стих, - отвечал поэт, - имеет размер особливый, от другого стиха отличный. Слова "ея императорское величество" - это проза презренная. И три слова во едину строку никак не впихиваются. Потому-то и вставил я сюда кратчайшее слово "императрикс", высоты титула не роняя... Размер таков в стихе!

– Размер?
– спросил Ушаков, не веря ему.
– Чего ты мне плетешь тут? Ты размером не смущайся. Чем длиннее и красочнее титул обозначишь - тем больше славы тебе. А ныне вот, супостат ты окаянный, по милости твоей стихов любители из Костромы взяты. И драны. И пытаны... За то, что слово "императрикс" есть зазорно для ея величества! Какой еще такой размер придумал?

Опять стал рассказывать Тредиаковский "великому инквизитору" о законах стихосложения, о том, что при писании стихов слова не с потолка берутся, а трудом изыскиваются, что такое размер - объяснял, что такое рифма - тоже.

– Рифму знаю, - сказал Ушаков, внимательно все выслушав.
– Рифма - это когда все складно получается. А насчет размера... Как бы тебе сказать? Изложи мне все письменно, к делу приложим.

Пришлось поэту писать подробное изъяснение:

"Первый самый стих песени, в котором положено слово "императрикс", есть пентаметр. Слово сие есть самое подлинное латинское и значит точно во всей своей высокости "императрица"... Употребил я сие латинское слово для того, что мера стиха того требовала..."

Ушаков песочком изъяснение поэта присыпал.

– Ой, мудрено же пишешь, - удивился.
– Ты проще будь, а не то мы тебя со свету сживем...

Пешком отправился поэт домой - на первую линию. Пуржило, колко секло лицо. Спиною к ветру оборотясь, шел Василий Кириллович, и было ему так горько, так обидно.., хоть плачь! Он ли грамматики не составитель? Он ли од не слагатель? "Так что ж вы, люди, меня, будто собаку бездомную, рвете? Тому не так, этому не эдак. И любая гнида глупая учит, как мне писать надо..."

– Кого учите?
– спросил поэт у ночной тишины. Переходя Неву по льду, остановился над прорубью. Черный омут, страшный-престрашный, а в нем - звезд отраженье и небо.

Внемли, о небо!
– Изреку,

Земля да слышит уст глаголы:

Как дождь, я словом протеку,

И снидут, как роса к цветку,

Мои вещания на долы...

Глава 11

Старики были мятые. Ветераны каторги. Их шихтой заваливало, их деревьями мяло, их в драках пьяных били друзья, и просто так - начальство секло. Теперь они тачку не возили. Прощай, дело рудное! Вокруг Екатеринбурга - вышки сторожевые. Вот они и торчали на вышках, сивобородые, недреманные. И тугоухо слушали вой лесной чащобы: не идет ли башкир с луком? И руки стариков караульщиков сжимали веревки колоколов...

Екатеринбург! Места гиблые. Когда пришли сюда, здесь туман плавал едучий. Лес брали штурмом, как берут шанцы крепостей. Трясло летом от дождей, пожирал людей гнус, а зимами стонала солдатская кость от лютости морозов. Не стерпели! Бросили все к бесу и ушли прочь. Остался в диком лесу один генерал де Геннин, мерз у костерка; обложился пистолями - от зверя и башкира. Нагнали тогда армию, секли беглецов и вешали, вернули из-под самого Тобольска обратно на Урал, чтобы Екатеринбург они достроили...

А теперь - глянь!
– кабаки торгуют вином, сидят там люди добрые, мастера дела рудного, искатели, и меж собою судачат:

– Перво дело - дух. А дух тамо-тко е! Вышел я на речку и знак приметил. В лесу ямы издавна копаны. Не иначе, чудь белоглазая <Чудью белоглазой назывались на Руси племена финно-угорской группы, населявшие когда-то северные края России.> уже работала там во времена прошлые.

На доски стола кабацкого из котомок бродяжьих падали куски - в блеске, в искрах, в жилах. И сдвигались над ними лохматые головы: