Чтение онлайн

– Оно и так, немцам на руку!

***

"Купание с раины" - не казнь, а мука людская. Раиной зовется рея мачтовая. На страшной высоте, где паруса шумят, вяжут длинный канат. И канат тот под днищем корабля пропускают. Получается круг замкнутый, и в этот круг включают тело матросское. "Купание" началось... Медленно тянется канат от неба - к воде. Море все ближе, ближе. И вот уже вода сомкнулась. Плывет матрос под днищем корабля, ракушу спиной обдирая, а его продергивают на глубине рывками плавными. Прозелень воды разорвется над ним, глотнет он воздуха, а его уже наверх тянут - к раине. Потом второй круг следует. За вторым - третий. Коли умер матрос, захлебнувшись, его и мертвого продолжают крутить под корабельным килем...

К такому наказанию приговорили матросов с фрегата "Митау". А офицеров особо - "чрез расстреляние их пулями". Федор Иванович Соймонов навестил осужденных:

– Не бойтесь, ребятки. Прокурору флота российска, мне дана власть немалая. Я вас выручу, ибо знаю: вы в плен постыдный обманно попали... Ежели б ты, Петруша, - сказал он Дефремери, - не был французом, не так бы и придирались.

– Я честно служил флагу русскому, - отвечал Дефремери.

– Так-то оно так. Да поди ж ты.., докажи теперь, что ты водку пьешь, а редькой закусываешь... А вот ты, Харитоша...
– сказал он Лаптеву, - помнится мне, с Витусом Берингом ушел в экспедицию Дмитрий Лаптев... Кем он тебе приходится?

– Мы с ним братцы двоюродные, - понуро ответил Харитон.

– Вот бы и тебе, дураку, с ним уйти... Молод ишо, надо на дальних морях отечеству послужить, а потом уж в Питере отираться...

Случайно, сам того не желая, нос к носу столкнулся однажды флота прокурор с Волынским на улице; хотел было адмирал мимо пройти, вельможи не замечая, но Волынский руки широко распростер, будто обнять желал.

– Бежишь от меня, Федор Иваныч?
– спросил ласково.
– Ты погляди, как немцы дружно живут. Один с крючком, другой с петелькой. И так вот, один за другого цепляясь, карьер свой ловчайше делают. У нас же, у русских, радение оказывают лишь сородичам своим. А слово - русский!
– для балбесов наших ничего уже не значит. Недаром как-то спросил я одного: из каких, мол, ты? А он ответил мне: из рассеяно в, мол, свой корень вывожу.

– Верно говоришь, что мы не россияне, а рассеяны, - согласился Соймонов. Единяться нам, русским, надо, то верно. Но меж нами, Артемий Петрович, разница.., огромная! Я открыто борьбу веду. А ты макиавеллевы способы изыскиваешь. Сам же ты, вроде Остермана подлого, плывешь каналами темными.

От такого упрека даже лоб покраснел у Волынского.

– Да я, ежели наверх взберусь, - похвалился он сгоряча, - так я Остермана и всех прочих пришлых с горушки-то скину!

– Может, и скинешь, - отвечал Соймонов.
– Да ведь сам, заместо Остермана, и сядешь... Пусти. Не держи меня! И прошел мимо, гордый. Волынский зубами скрипнул.

– Плохо ты меня знаешь, - крикнул вслед адмиралу.
– Я даром словами не кидаюсь. Верю: быть мне наверху...

***

Под вечер, домой приходя, Татищев давал раздевать себя новокрещену Тойгильде Жулякову: за переход в веру православную Василий Никитич ему ежедневно по копейке дарил.

– Ай, ай!
– говорил Тойгильда.
– Ты умная башка... Будет копейка - будет твой Тойгильда Исуське русскому молиться. Не будет копейка - шайтан лучше, шайтану кланяйся...

– За отступничество от веры православной, знаешь ли, что сожжем тебя на костре заживо?

Копейку получив, бежал новокрещен в кабак, покупал водки и водкой промывал гнойные глаза детишек своих. Дети кутятами слепыми в него тыкались, пищали. От водки глаза у них открывались трахомные - смотрели они на отца, его радуя...

Под вечер просвистели лыжи под окнами. Вошел в канцелярию вогул крещеный Чюмин, долго глядел на Татищева с порога.

– Твой генерал будешь?
– спросил, на пол садясь.

– Ну, я... Так что? Или россыпи тайные знаешь? Или ямы чудские приметил? Говори - я тебе пять копеек дам.

– Дай рупь, - попросил Чюмин.

– Было бы за што рупь давать. За рупь мне целую гору железа или золото укажи... Тогда - дам!

Чюмин еще табаку просил, еще чаю просил:

– Знаю гору, вся гора из железа... Вся, вся! ..Ботфорты Татищева, подбитые стальными подковками, 5 даже прилипали к горе. С вершины на сто верст (а может, и более) видны были окрестности. Руда из нутра горы столбами кверху выпирала. Отбил кусок, искрами брызнул железняк магнитный. Даже не верилось чудо! Неужто вся гора сплошь из железа? На проверку так и выходило... Веками греби ее лопатой - никогда не исчерпаешь! Внизу карабкались по склонам штейгеры...

– Эге-ге-гей!
– кричал им Татищев с вершины.

Гору эту, чудо природы уральской, он нарек именем Благодать (в честь царицы: Анна - благодать). И перед Анной Иоанновной он письменно хвастал: "...назвали мы оную гору Благодатью, ибо такое великое сокровище на счастие вашего величества по благодати божией открылось, тем же и вашего величества имя в ней в бессмертность славиться может..."

А на самой вершине Благодати рабочие вскоре нашли снегом занесенный труп человека с веревкой на шее... Татищев так и отпрянул от мертвеца: перед ним лежал вогулново-крещен Степан Чюмин, и рубль в одеждах его оказался не истрачен. Убили его сами вогулы: заводская каторга гнала народы местные дальше, в леса непроходимые, на рубежи тундряные, к самому Березову...

Это была месть!

В далеком Петербурге граф Бирен сказал генерал-берг-директору фон Шембергу, из Саксонии прибывшему:

– Много ли мне нужно? Мне хватит и одной Благодати...

Глава 12

Шатались люди, и - шли, шли, шли... Шли они против солнца и посолонь. Дул им сиверко в спину, и встречь ветру они шли тоже. Бежала Русь.., расширялась Русь! Из горбыля березового соху новую мастерили наспех. И вонзала ее в землю пустошную, в землю ничейную. Широк простор! И - никого, только мы, хлебопашцы вольные, из России (в Россию же!) бежавшие от тягот разных...

Два года подряд навещал страну неурожай. Замученную поборами Русь выедал изнутри голод.

В городах не стало житья от нищего люда. На дорогах не проехать от разбоя великого... Чтобы спасти народ от вымирания, Анисим Маслов настоял на открытии хлебных магазинов для бедняков. Вот и на Москве такой магазин открыли. Естественно, бедные и голодные так и кинулись туда с торбами...

Послушал потом Волынский, как обер-прокурор в Сенате воюет, как трясет он там вельмож разных, как помещикам инквизицией угрожает, и даже притих. Долго думал, и Маслова однажды тишком ущипнул за локоть.

– Анисим Ляксандрыч, - шепотком сказал (а у самого в глазах бесенята прыгали), - мы с тобою в дружках никогда не бывали. Всяк из нас в свою масть идет, до своей конюшни бежит резво. А скажу тебе, однако, по совести: стерегись за слова свои лиходейства вельможного... Уж больно ты горяч! Смотри, как бы тебя на зуб не положили да не щелкнули...

– Нет!
– отвечал ему Маслов с гневом.
– Это не я стеречься должен, пущай меня стерегутся. И тебе, Петрович, меня тоже бояться!

Волынский даже не обиделся, ибо каждый день жизни своей проводил ныне в праздниках. За участие в штурме Гданска Волынского отличили при дворе - дали ему чин генерал-лейтенанта. А под новый год Анна Иоанновна отвела Артемию Петровичу место в Петербурге под домостроение. Место было прекрасное, по соседству с графом Биреном, рядом бегут Конюшенные проулки к манежам, соседне Мойка течет, - так что по весне можно гондолою плыть куда пожелаешь... <От этого дома и переулок получил название Волынского переулка, сохраняя название до наших дней (более 200 лет). Дом А. П. Волынского находился невдалеке от нынешнего здания ДЛТ.>. Не успел с этой радостью свыкнуться, как его новая радость нагнала.