Чтение онлайн

Кавалергарды тронули следом. Глухо били копытами в мерзлую землю тяжелые лошади. Блестели кирасы на солнце. За дворцовыми садами с разгону выехали на лед. Хорошо и легко бежалось лошадям. Вдалеке уже и парад иорданский виден...

На запятках стоя, видел царь бархатный верх невестиной шапки, убранной хвостами собольими, да четыре косы - толстые, в руку. Чего-чего, а волос хватало!

Только единожды нагнулся Петр к уху Екатерины.

– Не замерзли, сударыня?
– спросил и снова замолчал...

Словно кувалды, ухали в лед копыта кавалергардии. Вот и приехали. Петр едва руки от саней отвел: окоченел шибко. Стянул зубами перчатку - грел дыханием пальцы. Потом князь Иван подвел ему лошадь, вальтрапом крытую, и царь занял место во главе русской лейб-гвардии. По чину он был полковником, а фельдмаршалы - Долгорукий и Голицын - заняли места подполковников. Солдаты кричали "виват" и ружьями всякое вытворяли. Народ был рад царя видеть с невестой рядом. "Чай, - говорили в толпе, - не чужая принцесса, а своя подмосковная..."

– Эй, сбитенщик, - крикнул Петр, - угости, озяб я!

Выпил сбитня горячего - еще час простоял. Покрылась инеем лошадь под царем. Дышала шумно и парно.

От прорубей тоже несло паром, там пели: "Во Иордане крещающуюся тебе, господи, тройческое явися поклонение..." Там, над кругом черной воды, качался на ленточках голубь, из дерева вырезанный, - символ "духа божия". Феофан Прокопович, в роскошных ризах, трижды опускал крест в прорубь. Освящал на целый год всю Москву-реку. И шел народ с горы, неся иконы.

По освящении полезли все в воду. Прямиком, руки сложив по-солдатски, залетали в прорубь купцы первой гильдии, за ними - второгильдейские сыпали. Мужики шлепались в глубь ледяную. И выскакивали обратно - с глазами выпученными. Синие и без дыхания. Бежали голые бабы по снегу, с визгом взметали брызги...

Так прошло четыре часа. Сняли наконец царя с лошади, уложили в сани, запахнули шубами, крикнули кучерам:

– Гони скорее!..

Под вечер был зван на царскую половину князь Иван.

– Голова болит, - сказал Петр.
– Да и знобко мне.

– Может, сразу Блументроста позвать?

– Перемогусь...

Постоял царь, зажмурясь. Потом крикнул:

– Ой, держи меня, Ваня!
– и бросился к Долгорукому. Его било, трясло. Дышал с трудом. Дыхание влажно... Во дворец Лефортова срочно прибыл архиятер Лаврентий Блументрост, врач очень опытный. Но царя уже осматривал Николае Бидлоо - врач Долгоруких, и начались интриги - не хуже боярских:

– Я прибыл первым. Мой декокт уже готов.

– Выплесните его собакам, - отвечал Блументрост... Бидлоо звали на Москве проще - Быдло, и лечиться у него избегали. Грешил он по ночам "трупоразодранием", людей резал и научно кусками по банкам раскладывал (за это его боялись и не жаловали). А Блументросты уже век на Москве жили; коли кто из Блументростов рецепт прописал, так его из рода в род, от деда к внуку передавали, как святыню. И такой славе Блументроста Бидлоо - Быдло - сильно завидовал.

Сейчас его от царя прогоняли, и он заявил при всех:

– На руках великого Блументроста за три года умерло три человека: Петр Великий, Екатерина Первая и царевна Наталья... Не слишком ли много славы для одного Блументроста?

А царь пил сиропы, метался, рвало его желчью.

– Вот здесь.., больно, - сказал Петр под утро.

– Где, ваше величество?
– склонился над ним Блументрост.

– Вот тут.., в самом крестце!

Блументрост, глядя в пол, вышел к Остерману:

– Первый бюллетень таков: у царя - оспа.

– Вы отвечаете своей головой, - напомнил Остерман.

– Я не ошибся: боль в крестце - верный признак... Оспа!

С грохотом упал стул, это вскочил Алексей Долгорукий:

– А мой Быдло не так сказал... Чего уж там умничать? Скорей венчать царя надо на дочке моей. От венца-то его и полегчит!

Остерман быстро закрыл лицо козырьком. Начинались конъюнктуры. На этот раз - самые опасные...

***

А возки все плыли среди сугробов - ехали дворяне пировать на свадьбе царя. Теснились по домам, спали на лавках, стелили им хозяева уже на полу. Из дальних губерний и провинций, из-за лесов дремучих, шагали на Москву солдаты: стягивались войска - чтобы стоять на парадах и "виваты" кричать. Москва сделалась ковшом, - не тронь ее, а то переплеснет...

Высились над улицами арки - триумфальные, пышные. Под ними проезжали герольды-скороходы и читали народу бюллетени: "Оспа у его императорского величества выступила обильно и здорово". Это правда: оспины уже стали вызревать. Опасность вроде миновала, и караул вошел во дворец с барабанным боем и флейтами, как обычно. До свадьбы царя оставалось всего четыре дня.

Пятнадцатого января Блументрост разогнул усталую спину:

– Его величество уснул... Велите закрыть улицы! Быстро задвинули улицы рогатками, передавили в усердии всех собак, какие попались, чтобы не вздумали лаять. Тихо, Москва!
– его величество спит... Замер Лефортовский дворец. Белели в сумерках громадные печи в изразцах голландских. Хаживал здесь когда-то веселый "дебошан" Лефорт, пировал здесь молодой Петр Первый, а теперь лежит его внук, с лицом под страшной коростой... Лежит. Тихо.

– ..венчается раб божий...
– сказали ему.

Бредово глядели глаза царя-отрока: "Сон или явь?"

Боже, боже! Стоит князь Алексей Долгорукий, а подалее. вся в белом, невеста его Екатерина. Плывут свечи.., каплет воск.

А на палец царю надевают кольцо ледяное.

– Люди, люди, - прошептал юный царь. И снова - тишина. И нет княжны, угасли свечи... "Сон или явь?.. Люди, люди, на што вы меня покинули?" А утром - чудо: задышал Петр легко. Встал. Выли трубы в печах. Шатаясь, шагнул к окнам. Откинул рамы.

Москва, Москва! Родимая... Сыпало в лицо ему поземкой. Пахло пирогами. Так вкусно. А вдали - лес: там волки, кабаны, лисы, зайцы и рыси... Тру-ру-ру-ру зовет рожок на охоту.

И болезнь обрушилась на царя заново. Сквозняк от окна добил его. Оспа прошла в горло и даже в нос - Петр стал задыхаться. Блументрост в бессилии развел руками:

– Виноват буду я, но.., пусть придет шарлатан Бидлоо! Пришел Бидлоо Быдло - и сказал громко, безжалостно:

– Последний Рюрик загублен великим Блументростом! Еще раз спрашиваю: не слишком ли много славы для одного человека?..