Чтение онлайн

– Жерар Травель? – На чело отставника улеглась тень воспоминаний. – Травель, Травель… Это не тот Травель, который с блеском обнес в 96-м «Салон де Пьютик», а будущий инспектор Шовиньи сделал все возможное, чтобы не раскрыть дело? Но благодаря капитану Арманжу вора удалось задержать и даже вернуть часть похищенного. Он отсидел четыре года и разжалобил окружную комиссию по помилованию.

– Это точно он, месье, – прыснула Катрин.

Инспектор со злобой посмотрел на подчиненную.

– Вы хотите сказать, его убили? – Рыбак растерянно глянул на Анджея, который пожал плечами и жестом апеллировал к небу.

– Да, месье, – подтвердил сержант. – Причем его убили при весьма загадочных обстоятельствах.

Пьер Вассаль на минутку задумался. Потом пожал плечами.

– Ну что ж, успехов всем присутствующим. А вам, месье, – он добродушно улыбнулся Анджею, – подольше оставаться свидетелем. Не будете возражать, если вечерком я вам позвоню?

Вечер подкрался незаметно. Разъехалась полиция. Обитателей Гвадалона отпустили с богом. Анджей обнаружил, что часовая стрелка уже перевалила за шесть. Люди, которым он доверял, собрались на кухне, соединенной узким проходом с обеденным залом. Павел демонстративно отпочковался от компании, выгружал продукты на разделочный стол, бормотал, что уже не модно ходить за покупками – надо посылать прислугу.

Остальные в напряженных позах стояли вокруг стола и с опаской смотрели, как Изабелла извлекает из-под куртки изъятую у покойника вещицу. Такое ощущение, что под курткой у нее мина, которая вот-вот рванет. Она не могла справиться с молнией, бледнела, движения путались.

– Собрались как-то инквизиторы вокруг костра… – мрачно пошутил Павел и начал извлекать из последнего пакета спиртное: бутылку виски, вторую бутылку виски…

– Изабелла, ты не могла бы поторопиться? – попросил Франчишек.

– Не могу, – жалобно сказала Изабелла. – Что-то сердцу тревожно. Движения не выверяются.

– А по-моему, это головная боль на пустом месте, – раздраженно махнул рукой Франчишек и отвернулся.

Изабелла извлекла из интимного места изрядно мятый рулон, перевела дух и сунула Анджею.

– Фу, подмышки намокли. Разбирайся. Наше дело маленькое.

Анджей развернул рулон, чувствуя, как сердце вываливается из груди. Дышать становилось труднее. Холст, сшитый из двух продольных полотнищ. Картина. Он давно догадывался. Писана маслом из конопляного семени. Монограмма в правом нижнем углу: сплетенные, как змеи, «S» и «C» – Клод Шандемо… Картина от длительного хранения в неправильном месте покрылась сетью трещин – кракелюрами, не желала распрямляться, норовила свернуться обратно в трубочку. Краска сыпалась с картины…

Вразвалочку подошел Павел, держа за горлышки четыре бутылки, утвердил на углах осыпающегося полотна.

– На карту поставлено всё, – пошутил Франчишек.

– А теперь потрудитесь объяснить, что это значит, – ворчливо сказал Павел. – Бледная версия у меня имеется, хотелось бы сравнить ее с вашими.

Но все молчали. Намокали не только подмышки, намокало все тело. В горле пересохло. Голова лихорадочно думала: обе двери в «блок питания» заперты, окно задернуто шторой… Картина небольшая, сохранилась ужасно, но это определенно Шандемо. На полотне изображен уголок мастерской художника. Дело было вечером: в крохотное окошко видно, как по небу расползается багрянец от заходящего солнца. Людей на картине нет. Имеются только произведения живописи и подручные средства, при помощи которых эти произведения явились на свет. Угол комнаты. Дощатый сучковатый пол, стены из подогнанного горбыля, в щелях топорщится пакля. На полу установлены мольберты, двухъярусная этажерка, стул с отломанной ножкой, которую с успехом заменяет глиняный графин. Масляные лампы испускают рассеянный свет. Валяется палитра, свернутый рулон пергамента, шляпа с пером на гвозде. Кисти, щетки, мастихин – гибкая лопаточка для очистки палитры, снятия с холста излишней краски и нанесения мазков на холст. Симметрия отсутствует, все хаотично разбросано, как и должно в мастерской творческой личности, не обремененной чистоплотностью. На всех горизонтальных плоскостях выставлены картины (картины в картине!), прописанные с удивительной четкостью. Художник явно старался. Картины большие, картины маленькие, законченные, недоделанные, в пышном золотом обрамлении, в узорчатых церковных окладах, в обычных деревянных рамах, многие без рам, но украшены отрезами материи, посторонними предметами хозяйственного назначения. А ведь у художника, невзирая на общепринятое мнение, буйная фантазия, мелькнула мысль. Или старость тому виной, когда мысли о предстоящей смерти заставляли разыграться воображению?.. Кораблик, налетевший на скалу, разбитый в щепки, освещен зловещим разрядом молнии… Гламурные посиделки в высшем свете: дамы с вавилонскими башнями на головах обмахиваются веерами, а с потолка на них взирает страшный бес и лелеет коварный замысел. Людовик XIV в сиреневом саду в окружении лизоблюдов разглагольствует о большой политике, ненароком обнимая за талию млеющую камеристку. Флирт не нравится придворному с женственно-красивым лицом. Он расположился в стороне, исподлобья взирает на обожаемого короля и явно не прочь съездить по августейшей морде… Худощавый человек с козлиной бородкой и в кардинальской мантии выслушивает доклад высокопоставленного гвардейца: сцена погружена в полумрак, кардинал – в раздумья. Он не любит лишних слов, он сам придумал фразу: «Чтобы управлять государством, нужно меньше говорить и больше слушать…» Причудливая каменная мельница, озаренная лучами восходящего солнца. Бурная речушка вращает гигантские барабаны-жернова, направляющие движение воды на полезное пищевое производство. Натюрморт с ветчиной, грейпфрутами, свисающей из корзины индюшкой и недопитым бокалом вина. Обнаженная женщина, томящаяся в любовной неге на роскошных перинах дворцовых палат… Пейзаж с разбитым колодцем и старым замшелым дубом, напоминающим макроцефала-горбуна с длинными руками… Смиренный седобородый старец, сомкнутые пальцы, глаза всезнающего мудреца…

– И никаких ассоциаций, Анджей? – пытливо уставился на товарища Айзик.

Анджей неуверенно покачал головой. Навскидку ни одной ассоциации. Картины, спрятанные в беседке, он прекрасно помнил. Ни одна из них не стыковалась с данным сумбурным творением. Нужно выбираться из замка, извлекать картины…

– У Шандемо были такие работы? – кивнул Айзик на растянутое по столу полотно. – Я имею в виду, те, что в картине…

Анджей опять покачал головой.

– Ни одной не знаю. Импровизация чистой воды. Это не уменьшенные копии его работ – это что-то совсем другое…

– Минуточку, – перебила Изабелла. – Все это, конечно, увлекательно, но данная тема может подождать. Поговорим о насущном. Версия напрашивается: убийца сменил тактику. Перед нами – первая половина искомой картины Шандемо, обладателем которой являлся убийца. Принимаем утверждение без доказательств. Захватить Анджея и добыть у него вторую половину убийца отчаялся. Появление лучших друзей тем более не приводит убийцу в восторг. Но это не значит, что он становится добреньким и просто дарит нам картину. Это уловка. Он просто предоставляет нам прекрасную возможность самим найти Рубенса. А потом – изъять. Угадайте, какими средствами. Неужели Раковский упустит возможность? Устранив Жерара Травеля, убийца прячет на его теле картину, резонно полагая, что рано или поздно она окажется у Раковского. Раковский возбудится, – Изабелла закончила речь и победно обозрела присутствующих.

– Гм, – сказал Айзик. – Не понимаю, зачем говорить о насущном, если ты и так все сказала. Добавить нечего, Изабелла.

– А если Анджей не станет искать Рубенса? – рискнул пропихнуть идею Франчишек. – Вот просто не станет, и все? Зачем ему этот геморрой?

– Это ты так считаешь, – хмыкнул Айзик. – А упертый художник…

Дальше можно не продолжать. Найти Рубенса и на полном законном основании объявить его своей собственностью… Не сделать такое – преступление.

– Схитрим? – предложила Изабелла. – Нам предлагают игру. Разыграем собственную. Посмотрим, кто кого.

Детективы загадочно переглянулись и выжидающе уставились на охраняемое лицо.

– Сыграть-то можно, – пробурчал Анджей. – Даже нужно. Поскольку этот тип от меня все равно не отстанет. Но хоть убейте, не представляю правил. Ни одна из картин, спрятанных в беседке, не стыкуется с той, что лежит перед нами. Желаете убедиться?

Желали все.

Ему не давала покоя мысль: каким образом убийца намерен следить за их действиями и узнавать содержание разговоров? Он телепат? Или, по ряду необъяснимых причин, ему это не нужно? Все прекрасно понимали: отнимать картины Шандемо у него уже никто не будет. И все же вскрытие тайника вылилось в затяжную, спланированную акцию. Анджей и Павел пересекли двор, вошли в каморку дворника. Обессиленный от алкоголя Йозеф еще ворочался. Хлопнул стакан и утерял желание задавать вопросы. В это же время подчиненные Айзика вскрыли северную дверь в холле, незаметно просочились в сад. Страстно обнявшись, направились к беседке, где долго не задержались, так как инструктировал их Анджей правильно…

И снова они томились в запертом буфете, решая головоломку. Пять картин Шандемо, к которым Анджей добавил два пейзажа, лежали в ряд на полу. Он прикладывал к ним справа одолженное у покойника полотно, всматривался, хмыкал, чесал затылок, подбирался на коленях вплотную, отползал, щурился, передвигал картину ниже. Остальные ходили вокруг да около. Изабелла грызла сухие оленьи палочки. Франчишек курил как паровоз. Павел сидел за столом, скептически кривился и переливал из бокала в бокал одну и ту же порцию виски, не решаясь выпить.

Анджей отобрал у Павла бокал, влил в себя. Все воззрились на него с удивлением. Павел налил еще, тоже выпил. Франчишек собрался возмутиться.

– Это вовсе не приглашение, – строго сказал Айзик, отправляя в рот черную маслину. – По крайней мере, двое из нас к завершению вечера должны быть трезвыми. Умение пить – это искусство.

– Ничего не понимаю, – разозлился Анджей. – Пейзажи не соответствуют, это точно. Крестьянская семья, производящая… – он щелкнул пальцами, не находя нужного определения.

– Взмёт зяби, – подсказала Изабелла.

Павел хохотнул.

– Да, – поморщился Анджей. – Процедура, понятная каждому землепашцу. Пустыня, караван, надвигающийся смерч… Богедона в трактире, где люди гуляют и пьют… Кафедральный собор, епископ, бродяга в кандалах… Это всё настолько далеко… Мастерская художника – картина, на которой Шандемо изобразил самого себя за мольбертом, орудия труда живописца, обстановка, окружающая творчество – это наиболее подходит, поскольку на второй половине мы видим аналогично фрагмент мастерской. Но это разные мастерские! Разные цветовые решения, другая перспектива, объем, манера выражения! В этих двух картинах нет ничего общего!

– Силы небесные! – хлопнула себя по лбу Изабелла. – Это все от паршивого освещения… Анджей, ты не прав. В тусклом свете картина выглядит иначе – на это надо делать поправку. По-моему, все сходится, – она засмеялась.

– Ты о чем? – растерялся Анджей. – Полагаешь, эти две мастерские взаимосвязаны?

– К черту мастерские, – фыркнула Изабелла. – На картине, доставленной тебе покойным Травелем, может изображаться вовсе не мастерская. А вот на этой картине, – она рухнула на колени и ткнула пальцем в богедону, – не факт, что трактир!

– А я ведь тоже смотрю на эту штуковину и понимаю, что в голове какой-то затык… – тупо сказал в пространство Франчишек.

– А ну-ка, подробнее, наблюдательные наши, – насторожился Айзик.

– Во-первых, пол, – тряхнула шевелюрой Изабелла, что выглядело очень сексуально, но никто не обратил внимания. – На обеих картинах он из струганых досок.

– Оттенок разный, – возразил Анджей. – И вообще не сходится.

– Неправда. Он не сходится, потому что на картине справа у стыка полотен – зона мрака. Лампадка не добивает. А ты поменяй их местами – совсем другой эффект получится, уверяю тебя.

– А я вот еще о чем подумал, – вкрадчиво сказал Франчишек. – Если у мольберта, как уверяет Анджей, сидит Шандемо – то есть картина является автопортретом, – то на картине, где выпивают счастливые крестьяне, тоже запечатлен Шандемо. Одно и то же лицо!

– Я в курсе, – немного покраснел Анджей.

– Так неужели на картине, где он хотел зашифровать информацию потомкам, он не оставил бы свой портрет?

– А кто его знает? – развел руками Анджей.

– Немного притянуто за уши, – почесал за ухом Айзик. – Но стоит ли пускаться в теорию? Не проще ли поменять картины местами и поднести поближе светильник? Провода хватит.

Это была натуральная мистика. В последующей жизни он всегда вспоминал этот эпизод с каким-то трепетным благоговением, как небольшое, но решительное чудо. Он сел на колени, отодвинул ненужные полотна, а те, о которых шла речь, поменял местами. Прижал краями, тяжело вздохнул, отодвинулся.

Изменилось ВСЁ. В творениях, как уже говорилось, не было ничего симметричного. Оттого и пошел комом первый блин. Да, на обеих картинах были изображены ободранные половицы. Они по-разному освещались. Они не стыковались, они и не обязаны были, поскольку находились в разных помещениях! Дом в разрезе! Вертикальный фрагмент неясного назначения в правой части «мастерской художника» чудно состыковался с аналогичным неровным краем богедоны, и получилась законченная стена, разделяющая помещения! Края совпали так, что не было сомнений – это одна картина. Пусть из непохожих фрагментов. Изображался, по всей видимости, дом художника. В одной его части шло веселье, в другой, куда посторонним вход был заказан, мастер хранил свои картины, прочее хозяйство, и был не очень озабочен наведением там порядка.

– Лихо, – криво улыбнулся Анджей. – Получилось. Спасибо, друзья, я перед вами в неоплатном долгу. Давайте думать дальше. Что мы видим? Лица пирующих погружены в сумрак, отчетливо прорисован только сам художник, который уже изрядно навеселе. Задняя стена без окон, справа проступает женщина с подносом…

– Ничего не понимаю в женщинах, – поморщился Франчишек. А когда все удивленно на него посмотрели, пояснил: – Изображаемых великими. Анджей, ты зря выпил. У тебя внимание разбегается. Смотри, картина слева изображает полный кавардак. Картины стоят на кое-как сколоченных подставках, скамейках, табуретках – на чем угодно, лишь бы не касались пола. Под картины подстелены обрывки материи, на «кардинала Ришелье» наброшена шелковая ткань, явно сворованная из богатого дома. Груды подручного хлама, посуда, плотницкий инструмент – художник явно не жалел времени, помещая на картину всю эту канитель. А может, она его забавляла. Я вижу только одно общее в этих двух фрагментах…

– Стоп, – сказал Анджей, и сердце бешено забилось.

– Танцуют все, – усмехнулась Изабелла, которая тоже нашла совпадение.

Шея подвыпившего художника была обмотана красно-белым шарфом. Он плавно спускался по левому плечу и являлся чуть не единственным ярким элементом сумрачной богедоны. Такой же клок материи свисал с табуретки, на которой стояла одна из картин в левой части диптиха. Табуретку сунули в самый угол, и картина верхней кромкой соприкасалась со стеной. Клочок красно-белой материи не был единственным светлым пятном на полотне, но если твердо знаешь, что искать…

Анджей схватил картину с пола, разложил на столе. Сомкнулись четыре головы.

– Ерунда, – разочарованно протянул Франчишек. – Я же говорю, головная боль на пустом месте.

– Старая мельница… – замычал Айзик, который не был потрясающим специалистом в живописи, но неплохо разбирался в виски.

Картина в картине была прописана с удивительной четкостью. Она занимала места не больше чем стандартная фотография, но все, что хотел запечатлеть художник на этом клочке холста, он запечатлел. Приземистая пирамидальная мельница на массивном то ли каменном, то ли скальном возвышении. Бурная речка несет мутные воды по прорезанному в скалах руслу, вращает неуклюжие жернова. Дождь стоит стеной, черные тучи ползут по небу. Скалы нависают над речушкой, добавляя мрачности и без того безрадостной картине.

Несколько минут все молчали. Потом Павел оторвался от стола, потянулся, хотел сказать грубое слово, но заменил его жестом доброй воли и выразил общественное мнение:

– Ерунда это всё. Обычная мельница. Не понимаю, что мы на этом приобрели. Во времена Рубенса этих мельниц было как грязи, но что из этого сохранилось до наших дней? Даже если сохранились – ну и что? Теория неверна. Тот, кто ищет Рубенса, занимается стрельбой по воробьям. Ты ошибся, Анджей. И нас напрасно заводишь.

– И тем не менее наш талантливый друг о чем-то задумался, – подметил Франчишек. – Мысли так и носятся в голове.

Мысли действительно носились, причем беспорядочно и в таком огромном количестве, что голова шла кругом. Сердце выбивало танцевальные ритмы.

– Сейчас он что-то скажет, – предположила Изабелла. – Очередная версия на предмет завиральной теории.

– Я не знаю, – пробормотал Анджей, – а вдруг Неж в семнадцатом столетии протекал по другому руслу? Ведь реки, особенно в скалистой местности, иногда меняют русло. Случится, например, обвал, вскроется более удобный с точки зрения реки проход к морю…

– Минуточку, – застыл с устремленной к алкоголю рукой Айзик. – Уточним. Неж – это та переплюйка, что протекает у нас под боком?

– Именно.

– Продолжай.

– Вы помните месье Вассаля? – Анджей распрямил спину и повеселевшим взглядом обвел друзей. – Рыбак со спиннингом. Он подходил к нам сегодня. Бывший полицейский, возглавлял следственный отдел до инспектора Шовиньи, активно конфликтовал с городским начальством, за что и был отправлен на пенсию. Живет за станцией техобслуживания на окраине Шантуа. Раньше на месте его дома была городская мельница. А если мы вспомним, что Клод Шандемо долгое время прожил в Шантуа, который раньше был небольшим городишкой… да он и сейчас, собственно, небольшой городишко…

– Мало ли мельниц было в Шантуа, – неуверенно сказала Изабелла.

– Ага, – поддакнул Франчишек. – Этих украшений в древности было как шербета на восточном базаре.

– Заблуждение. Не было смысла выстраивать на крохотное поселение несколько мельниц. Вассаль говорил, что это была единственная мельница в местечке под названием Шантуа. На ней мололи зерно, которого хватало всем желающим… Ребята, кажется, сходится, – Анджей нервно сглотнул. – Шандемо жил в Гвадалоне, и эта мельница постоянно торчала у него под носом. Возможно, это была ЕГО мельница! Неж мог протекать с обратной стороны города. Это мог быть и не Неж, другая, давно пересохшая речка… Мельница давно утратила свое назначение, но была прочна и выстояла несколько столетий. Потом обветшала. Ее снесли праотцы Вассаля, но оставили мощный фундамент, на который установили свой «скворечник». Я был у него дважды, лично взбирался на эту каменную глыбу…

– Похожа? – деловито осведомился Айзик, ткнув пальцем в основание нарисованной мельницы.

– Похожа, – подтвердил Анджей. – Не тычь грязным пальцем…

– Хорошо, – допустила Изабелла. – Условно будем считать, что мельница, стоявшая на месте дома господина Вассаля, и мельница, нарисованная Шандемо, одна и та же мельница. Допустим. Условно будем считать, что в ней Шандемо и спрятал пресловутое полотно Рубенса, о чем и намекнул в своей картине-раскладушке. И что дальше? Прошли века, не осталось ни мельницы, ни воспоминаний о ней…

– Воспоминания остались, – возразил Франчишек.

– Вот именно, – сказал Анджей. – Причем воспоминания увесистые и каменные. Их можно навестить. На что рассчитывал Шандемо, пряча Рубенса, мы не знаем. Но давайте допустим, что он поступил дальновидно, отдавая себе отчет, что мельница не вечная – то есть упрятал картину в такое место, где она может лежать веками…

– Под мельницу, – хмыкнул Павел.

– Под фундамент, – уточнил Анджей. – Если мельница была построена на каменистом основании, то есть на скале, то под землей довольно сухо, грунтовые воды камень не точат…

– То есть Шандемо знал, что делал, – пробормотала Изабелла.

– По крайней мере, догадывался. Для проверки данной версии нам остается лишь нанести визит любезному месье Вассалю, сообщить ему радостную весть, спросить, не знает ли он, какой была мельница при «жизни», не осталось ли рисунков, чертежей, имеются ли в его подвале укромные места, куда он ни разу не заглядывал…

– И последний вопрос, – усмехнулся Айзик. – Всем понятно, что все это бред. Под мельницей ничего нет. Но если есть… Кому достается утерянный шедевр, с учетом того, что он найден на территории господина Вассаля? Хотя бы по умолчанию?

Народ безмолвствовал. Честно говоря, Анджею было до лампочки. Обуревал азарт, но не алчность. Нельзя просить у Бога большего, чем есть. Хватит. Деньги пахнут. Маленькие – потом, большие – кровью. Картина должна висеть в государственном музее. Убийства должны прекратиться. Убийца должен умереть или сесть в тюрьму. В замке Гвадалон должны восстановиться мир и благоденствие…

Он опомнился лишь после того, как народ оделся по-походному и собрался в холле. Изабелла украдкой перекрестилась. Павел пил ядреный кофе. Франчишек грузил в карманы какие-то карамельки, бормоча, что уж лучше объедаться, чем голодать.

– Я походил вокруг замка, – посмотрев на часы, заявил Павел. – Если сильно не всматриваться, все чисто.

– Нельзя выходить, – спохватился Анджей. – Вчера тоже было чисто – когда убийца делал ноги из замка, повстречал Жерара Травеля, коротающего ночку с видом на Гвадалон, и сделал из него покойника. Он обязательно сядет нам на хвост и проследит за домом старины Вассаля. Не хотелось бы подставлять отставника – он неплохой малый.

– Подземный ход, – смастерил хитрое лицо Павел. – Кто-то говорил, что два поместья соединяет подземный ход? Доберемся до соседей, а там нашего выхода не ждут. Уйдем по скалам, появимся у твоего приятеля, как солнышко – с востока.

– Романтично, – оценила Изабелла.

– Трусливые могут остаться, – предупредил Франчишек.

– Сам оставайся, – фыркнула Изабелла. – Всю жизнь мечтала стать девушкой подземелья.

– Только учтите, солнышки и дети подземелья, – предупредил Анджей. – Ирен Маклассар могла сделать то же, что и я: замуровать дверь в камине. Тогда придется возвращаться.

Они переложили на пол горку кирпичей, которой дворник подпер дверцу. Анджей вооружился фонарем, первым спустился в узкий штрек.

– Глюкауф нам, друзья… – молитвенно вымолвил Павел.

– Ты о чем, босс? – не понял Франчишек.

– Исконное приветствие и пожелание у горняков, – снисходительно объяснил Айзик. – «Счастливо подняться». А ты думал, это пиво?

Передвигались медленно, соблюдая дистанцию. Анджей старался не думать, что здесь лежала мертвая Николь Пуатье, Изабелла отдувалась, Павел и Франчишек приглушенно ругались.

– Тихо… – прошипел Анджей, когда почувствовал, что проход устремляется вверх. Согнулся в три погибели, перешел на гусиный шаг. Пристроился на колени, когда уперся ладонью в металлическое препятствие, мысленно перекрестился.

– Может, лучше я? – предложила услуги Изабелла. – Говорят, у меня рука счастливая.

– Не позволю, – огрызнулся Анджей. – Если до сих пор я жив и на свободе, то уж точно не лузер…

Он выключил фонарь, надавил на дверь. Она немного подумала и решила поддаться. Поползла на смазанных подсолнечным маслом петлях, открывая форточку в просторный, но такой же темный мир…

Оставалось лишь гадать, отпустили ли Ирен на свободу. В холле стояла тишина. Анджей выбрался из камина, шикнул своим, чтобы не возились. Тишина звенела в ушах на противной комариной ноте. Проявлялись очертания лестницы – как изображение на фотографии в ванночке с проявителем. Массивная люстра на потолке, узоры лепнины, лампа на кронштейне… Темнота, как теплый воздух и сигаретный дым, стремилась к потолку. Он протер глаза – показалось, что в черноте на вершине лестницы что-то шевельнулось. Он затаил дыхание, всматривался до боли в глазах. Определенно, показалось…

– Пошли… – он привстал, засеменил к двери. Остальные полезли за ним, как кроты из норы. Пришлось включить фонарик, чтобы осветить дверь. Ирен Маклассар, по всей видимости, была дома: массивная входная дверь заперта на засов. Он открылся без заедания и скрипов. Анджей пропустил своих, выскользнул последним и, прежде чем закрыться снаружи, еще раз обозрел безразмерный холл. А почудилось ли ему шевеление на лестнице?

Обходной дороги к городу через свалку никто не знал, поэтому тыкались, как слепые котята. Переправились через ограду, набросив на нее все имеющиеся в наличии куртки, по одному перебежали дорогу, окопались в скалах. Первая попытка выйти к свалке завершилась провалом: прохода в этих нелепых каменных наслоениях не было. Они сидели за вывернутой наизнанку скалой, настороженно вслушивались. Ветер свистел порывами, в проливе бурлило и плескало. Дождя в этот поздний вечер не было, но небо затянула сплошная низкая мгла. На севере она густела, наливалась свинцом, явственно намекая, что добром это дело не кончится.

– Идти к Гвадалону, как я понимаю, тупо, – шептал Айзик. – Надо уходить на восток, должна же эта дорога куда-то привести…

– Это нормально, – бурчал Франчишек. – В обход – так в обход…

– И терять всю ночь, которую можно провести с гораздо большей пользой – например, поспать, – брюзжала Изабелла.

Осталась за спиной мрачная громадина Бруа, гигантский монолит парусообразной формы, врезающийся в море. Потянулся куцый низкорослый лес, прореженный россыпями камней. Слева проплыло заброшенное поместье, в темноте похожее на конструктор из хаотично наставленных кубиков. Дорога превратилась в разбитую грунтовку и вскоре оборвалась, вонзившись в холм с отвесными склонами. Дальше пути не было. Пока курили, Изабелла лазила по окрестным сопкам и вскоре проинформировала:

– Здесь большой овраг – он тянется на юг. Если допустить, что это пересохшее русло, по которому когда-то протекал Неж, то почему оно не может привести к старой мельнице?

Идея была привлекательная. Они погрузились в овраг, заваленный камнями, отколовшимися в древности от утесов, и ползли по нему не меньше часа, падая, чертыхаясь, обрастая ссадинами. Русло реки безбожно петляло, завалов становилось больше, перелезать через них превращалось в пытку. Вскоре русло начало сглаживаться, но скальной осыпи меньше не становилось. Настоящее каменное болото, в котором хватало одного неверного движения, чтобы остаться без головы. В серой дали на юго-западе проявлялись очертания насыпных холмов – Анджей помнил эти возвышенности, расположенные рядом с отвалами и мусорной свалкой на северо-востоке Шантуа.

– Перекур, – объявил Айзик, спрыгивая в яму.

Анджей осторожно спустился, обогнув обломок.

– Ой, сореньки… – в руки свалилась Изабелла. Он придержал ее, но она неловко поставила ногу и вскрикнула от резкой боли. Не устояв, свалилась задней точкой на камень.

– В чем еще дело? – недовольно заворчал Айзик.

– Ногу подвернула… – простонала Изабелла.

– Очень вовремя, – похвалил Франчишек.

Он опустился перед девушкой на колени, закатал штанину.

– Да ну тебя, – отмахнулась Изабелла. – Я в порядке, – попыталась встать, ахнула, опустилась на камень.

«Приехали», – с отчаянием подумал Анджей.

Она действительно подвернула лодыжку. Нога втесалась между камнями. Вероятно, ничего страшного, простое растяжение, но идти дальше Изабелла не могла. Сделала еще одну попытку встать, допрыгала до соседнего камня и плюхнулась, проклиная свою неуклюжесть. Слезинки заблестели в глазах.

– Ну, и дела… – озадаченно протянул Айзик. – Ты что это, подруга? Кто-то говорил, что у нее счастливая рука.

– Рука-то, может, и счастливая, – объяснил Франчишек. – Да вот с ногой постоянно истории. Последнее растяжение Изабелла получила в прошлом месяце, когда мы спешили в банк, и у нее отвалился каблук. Потом она ушибла коленку, когда садилась в машину, потом ее что-то подвигло наступить дома на ножницы…

– Ну, ничего, старушка, – Айзик погладил трясущуюся от злости девушку по головке. – Бывает.

– Может, и к лучшему? – предположил Франчишек. – Ведь что такое женщина на корабле?

– К несчастью, – вздохнул Анджей.

– К удовольствию перед несчастьем, – поправил Айзик.

– Сволочи вы, – огрызнулась Изабелла. – А мне, между прочим, больно.

– Ладно, – проворчал Павел. – Не будем делать из драмы трагедию. Возвращаемся в замок. Придется тебе попрыгать на одной ножке, дорогая.

– Ты с ума сошел, босс, – ужаснулась Изабелла. – Даже не думай. Посижу, передохну, сама выберусь. А вы забудьте, топайте по своим делам. Связь по телефону.

Самое позорное, что могут сделать трое здоровых мужчин – бросить женщину посреди ночи в глухой необитаемой местности, да еще с больной ногой. Но Изабелла ругалась последними словами и наотрез отказывалась возвращаться. Ничего, мол, страшного, пусть трое здоровых мужчин оставят ее в покое, отправятся по своему сомнительному делу, а она забьется в какую-нибудь трещинку и немного поспит. Ночь не холодная. А если заскучает, будет выбираться к свалке. К рассвету доползет, а там друзья придумают машину…

– Об этом даже не помышляй, – пригрозил Айзик. – Уволю, опомниться не успеешь. Никуда не пропадай. Если замерзнешь, сделай зарядку. На тебе, – он покопался в недрах изобилующей карманами куртки и извлек небольшой пистолет. Изабелла что-то одобрительно проурчала, сунула оружие в карман.

– Павел, спятил? – ахнул Анджей. – Расхаживать по чужой стране с незарегистрированным оружием…

– Он не настоящий, – отмахнулся Айзик. – Стреляет газом. Кристиан Фурье дал поносить. Эта штука создает невыносимый грохот, и все живое в окрестностях мили просто разлетается…

Была лишь полночь, если верить часам, а такое ощущение, что скоро рассвет. Подгоняя друг дружку, они выбрались из зарослей кустов на дорогу, петляющую мимо свалки, и зашагали на запад. Заброшенная транспортная артерия неумолимо выводила к дому Вассаля и станции техобслуживания. Безмолвие царило в округе. Сюда не долетал рокот прибоя. Оборвались кусты. Возникло старое заброшенное здание, похожее на гараж. За символической оградой на каменном фундаменте возвышался карикатурный двухэтажный дом. Темнели сараи на задней стороне двора. Старенький пикап за дощатой беседкой. В окнах не было света – ни на первом этаже, ни на втором. Пенсионер мог спать, мог уехать, мог…

– Надеюсь, этот добрый человек еще жив, – пробормотал Анджей, взбежал на цоколь и постучал в обитую рейками дверь. Приложил ухо к двери. Стояла тишина. Он заскрипел зубами. Знала бы Изабелла, во имя чего она жертвовала своей сексуальной ножкой…

– Неужели опоздали? – убитым голосом спросил Франчишек.

– Бред, – уверенно заявил Айзик. – То, что знаем мы, не знает никто. Просто пенсионеры слишком рано ложатся спать…

Они резко повернулись, когда за спиной захрустел гравий. Сердце устремилось в пятки. Но беспокоились напрасно. Широкоплечая фигура, приближающаяся со стороны сарая, явно принадлежала отставному полицейскому. Он вытирал руки о кусок ветоши, голос звучал спокойно, с юмористическими нотками:

– Месье Раковский, если не ошибаюсь? Господа? Не слишком ли позднее время для визита? Простите, что интересуюсь, в принципе, вы можете зайти в дом, расположиться, чего-нибудь выпить, съесть, но как-то просто необычно…

– Устал просить у вас прощения, месье Вассаль, – виновато сказал Анджей.

– А вы не просите, – посоветовал пенсионер. – Полагаю, расследование при помощи друзей вышло на новый виток развития? Только чем я вам могу?

– Почему вы думаете, что мои друзья должны участвовать в расследовании? – удивился Анджей.

– Они и не должны, – засмеялся Вассаль. – Но ведь участвуют? Вы думаете, что после двадцати двух лет службы в полиции я не могу различить людей, имеющих отношение к расследованию преступлений? Нормальное дело. Учитывая неповоротливость наших органов дознания… Это частные детективы?

– В некотором роде, – уклончиво допустил Анджей.

– И совсем не понимают по-французски?

– Ни звука.

Вассаль добродушно засмеялся. Павел с Франчишеком, видимо, почувствовали, что обсуждаются их светлые персоны, нервно засопели.

– Проходите, господа, сейчас открою. – Вассаль поднялся на цоколь, загремел ключами. Пахнуло потом. Похоже, он занимался нелегкой физической работой.

– Вы только пришли? – удивился Анджей. – А нас укоряете, что поздно гуляем.

– В сарае возился. Загубил на реке четыре снасти, решил сплести новые – как раз приобрел по случаю коробочку шикарных блесен. Пока в подвал спустился, нашел в этом хаосе нужную леску…

– У вас подвал в сарае?

– Да, небольшой. А почему вы спрашиваете?

– А в доме есть подвал?

Вассаль повернулся, недоуменно воззрился на вопрошающего. В голосе прозвучал оттенок недовольства:

– Странный вопрос, месье Раковский. Да, в доме есть подвал. Под фундаментом бывшей мельницы во времена, дай бог памяти, Людовика XIV местные работяги хранили свой инвентарь. Там все быльем поросло. Давненько туда не хаживал. А у вас есть желание?

– Да, месье, – кротко сказал Анджей. – Если позволите. Но только после того, как расскажу одну занимательную историю.

– Франчишек, – тихо сказал Павел, – неприятно сообщать, но ты с нами не пойдешь. Спрячься за сараями и смотри во все стороны. Почувствуешь неладное, бей.

– Куда? – испугался Франчишек.

– В набат, дурачина…

Они сидели на мансарде, задернутой шторами, и с любопытством смотрели на Вассаля, который выслушал рассказ. Пенсионер покрывался зелеными пятнами. Казалось, ему нехорошо с сердцем. Он как-то неуверенно дышал, массировал кулаком грудь, недоверчиво крутил головой.

– Вам нехорошо? – вкрадчиво справился Анджей.

– А вы как думаете? – пенсионер отдышался, сделал попытку улыбнуться. – В моем доме, да такое… Вам не кажется, что ваша версия держится на честном слове?

Анджей улыбнулся.

– Это прочное честное слово. Давайте рассуждать здраво, месье Вассаль. Разве вам не интересно? А что касается опасности, то да, гарантировать полную неуязвимость не могу, но трое крепких мужчин в непосредственной близости – неплохое решение, согласитесь?

– С вами была женщина, – вспомнил, скривив губы, Вассаль. – Она сегодня не с вами?

– Женский плечевой батальон сегодня в засаде, – нашелся Анджей. – Выполняет ответственное задание.

– Шуточки у вас… Ладно, – решился Вассаль и тряхнул жесткими сединами. – Я сейчас.

Он резко встал, едва не опрокинув плетеный стул, подошел к стеллажам, где держал старые книги, журналы, какие-то фотоальбомы, стопки пожелтевших газет. Пробежал пальцами по корешкам, вытащил тяжеленный талмуд, сдул с него пыль и дотащил до стола. Когда-то этот фолиант был украшен золотым тиснением, но отделка давно растрескалась, поблекла. Расслаивались толстые листы, отдельные вываливались, ломались прямо в руках. Вассаль дрожащей рукой перелистывал страницы. Старинные гравюры, литографии, дагеротипы. Между листами был заложен сухой дубовый лист, который рассыпался, едва Вассаль к нему прикоснулся.

– Какая мохнатая старина, – бормотал он, нетерпеливо листая страницы. – Этот фолиант остался после отца, а до отца пылился еще у нескольких поколений. И ни у одного не поднялась рука выбросить эту чепуху. Не думаю, что пустышки-иллюстрации представляют ценность… Ага, вот она – я же помню, что был рисунок, – Вассаль торжественно развернул альбом, и Анджей с Павлом едва не стукнулись лбами.

Обычный черно-белый рисунок, похожий на иллюстрацию к книге в стиле английского графика Обри Бёрдслея. Изображение строилось на контрасте темного фона и светлых очертаний предметов, прорисованных небрежными линиями. Рисунок оформлялся орнаментом из листьев и цветов и, в отличие от написанного Шандемо, не производил гнетущего впечатления, невзирая на ночь. Громоздкая мельница, словно сложенная из нескольких обувных коробок, те же жернова, та же речушка, падающая с уступа и бурлящая в каменном желобе…

– Раньше Неж протекал по другому руслу, – тихо сказал Вассаль. – Произошел какой-то сдвиг, обвал, я точно не знаю…

Анджей и Павел молча переглянулись. Глаза у Павла блестели. Пробило-таки на интрижку…

– Спроси у него, – буркнул Павел, – имеются ли в подвале такие места, где он ни разу не был?

Анджей прилежно перевел. Вассаль неопределенно пожал плечами.

– Честно говоря, не знаю. Там не такие же катакомбы. Единственное… – отставник задумался, – угол перегораживает каменный блок, его, наверное, можно сдвинуть – но я не прикасался к нему уже много лет…

– Не возражаете, если мы все втроем спустимся в подвал?

– Конечно, милости просим, господа…

Они уже поднялись, когда раздался гром небесный телефонного звонка.

Вздрогнул Вассаль. Он уже тянулся за мощным фонарем, стоящим на тумбочке рядом с настольной лампой. Анджей и Павел изумленно уставились друг на друга.

– Не строй глазки, – хрипло сказал Анджей. – Это твой телефон.

– Спасибо, – спохватился Павел и густо покраснел. – Слушаю, – схватился за аппарат.

Секунд двадцать он мрачно слушал, потом буркнул:

– Умница. Спасибо. Только я тебя умоляю, никуда не высовывайся, – он бросил телефон в карман. – Изабелла докладывает. В сторону свалки кто-то движется. От нее далеко – она смотрела со скалы на огни Шантуа – ну, скучно ей… и увидела, что справа кто-то прошел – параллельно нашему маршруту. Никакой конкретики – далекая человеческая фигура…

– Может, бродяга?

– Ты у меня спрашиваешь? – удивился Павел. Он немного подумал, потом опять выудил телефон, достучался до Франчишека, отошел в сторону, вполголоса заговорил.

– Что-то не так, месье? – насторожился Вассаль. – Ваш приятель явно встревожен.

– Все в порядке, месье Вассаль, – улыбнулся Анджей. – У друга неприятности с женой. Она постоянно мечтает уличить его во лжи. Смысл жизни, понимаете?

Вернулся Павел, широко улыбаясь. Как бы ненароком повернулся к Вассалю боком и процедил:

– Я предупредил Франчишека на всякий пожарный. Обещал не спать. Со свалки никто не подходил. Несколько минут назад Франчишек вышел на дорогу, дошел до станции техобслуживания. На углу висит фонарь – освещен клочок дороги. Услышал шум мотора – встал за дерево. От Шантуа в направлении побережья проехал синий джип. Франчишек побежал на пост, а потом до него дошло, что, едва машина проехала перекресток, шум мотора стих. А ведь какое-то время он должен был его слышать, нет?

– Он хочет сказать, что машина остановилась? – пробормотал Анджей.

– Он ничего не хочет сказать. В критической ситуации, когда возникает угроза, Франчишек старается не выражать собственного мнения.

– На синем джипе ездит Диана Ормель… – задумался Анджей. – Ерунда какая-то. Почему из Шантуа?

– Чертовы накладки, – посетовал Павел. – Я сказал ему, чтобы больше не выходил на перекресток. Чтобы сидел в беседке напротив жилища Вассаля и носа не показывал.

– Это правильно, – пробормотал Анджей. – Он не может реагировать на два фронта одновременно…

– У вас проблемы? – настойчиво вопрошал Вассаль. – Это как-то связано, господа, с сокровищем, что вы собираетесь искать в моем подвале?

– Надеюсь, вы не передумали? – в лоб спросил Анджей.

Массивные скулы на лице отставника напряглись и побелели.

– Пойдемте…