Чтение онлайн

Изредка Борташевич обращался к Чуркину с просьбами; но речь шла всегда о других людях, подчиненных Борташевича. Так, года два назад он попросил Чуркина помочь новому директору универмага, некоему Изумрудову, получить жилплощадь: живет ценный работник бог знает в каких условиях... Чуркин помог. Другая, аналогичная просьба касалась Веры Зайцевой, недавно поступившей в горторг секретарем. Тут целая история, которую Чуркин отчасти знал. Зайцева - это, так сказать, восходящее светило, молодой талант, расцветший на почве нашей художественной самодеятельности. Работала на заводе, где Рябушкин директором; записалась в драматический кружок, и обнаружилось дарование, пресса отметила - недюжинное. Рябушкин искусством мало интересуется, недооценил Зайцеву, в общежитии она у него жила; горторг ее переманил, и Борташевич передал Чуркину просьбу коллектива - устроить Зайцевой комнатку. Чуркин, конечно, устроил: как она сыграла Марию Стюарт - дай бог каждому так сыграть, недаром есть решение показать этот спектакль в Москве на всесоюзном смотре самодеятельности.

Для Чуркина было полной неожиданностью, когда однажды Надежда Петровна сказала ему:

– Вы наш друг, могу я иметь с вами интимный разговор? Прошу вас, поговорите со Степаном. Насчет его нового увлечения.

Чуркин сделал большие глаза.

– До каких же пор!
– продолжала она.
– Я понимаю, когда он был молод... но у нас взрослые дети!

– Вы мне открываете Америки, - сказал Чуркин.

– Что вы! Это же знает весь город!

Действительно, среди знакомых Надежды Петровны пошел слух о неблагополучии во взаимоотношениях Надежды Петровны со Степаном Андреичем, пустила слух сама Надежда Петровна при помощи Марго.

И сейчас она печальным голосом рассказала Чуркину, что привыкла к изменам Степана и никогда не делала бурь в стакане воды, тем более что Степан сам ей признавался и раскаивался, он ведь такой по натуре правдивый, Степан, только легкомысленный... Мужская любовь скоротечна. Они прожили почти двадцать пять лет... Конечно, было тяжело, она не сразу свыклась с мыслью, что у него есть другие женщины, - между нами говоря, он не отказывал себе в радостях жизни...

Чуркин огорчился и подумал - а как будет у них с Ниной после двадцати пяти лет? И решил, что, конечно, будет не так, как у Степана с Надеждой Петровной... Он был убежден, что все должны относиться к своим женам, как он относится к Нине, и что за недостаток любви с человека можно взыскать, как за ошибку в работе. Если ему говорили, что такой-то не ладит с женой, потому что у нее дурной характер, он отвечал: "Характер! Мало ли что; кто без недостатков?" - хотя в своей Нине не видел ни одного недостатка. "Пусть перевоспитает ее, иначе какой же он коммунист, - говорил он.
– Надо было до женитьбы изучить характер и все взвесить", - хотя сам влюбился скоропалительно и женился скоропалительно, и если бы ему пришлось перевоспитывать Нину, он бы понятия не имел, как к этому приступить.

– Я смирилась, я смотрю трезво, - сказала Надежда Петровна и приложила душистый платочек к глазам.
– Дети мне заменили все, я сама их воспитала... Но сейчас они большие, и я обязана подумать, как они воспримут.

– Да, да, да!
– озабоченно вздохнул Чуркин.

– Они мне дороги, Кирилл Матвеич!

– А еще бы!

– Теперь от них уже не скроешь. Нельзя оскорблять их нравственность. Пусть это старомодное слово, но я сама воспитана в нравственной среде, - с классовыми предрассудками была среда, но нравственная, Кирилл Матвеич... Если мои Сережа и Катя, - Надежда Петровна картинно приложила к высокой груди белые руки с красными ногтями, - мои чистые Сережа и Катя узнают, что их отец... которого они боготворят... с какой-то девчонкой...

– Да подите вы!

– Это их убьет!

– Кто же она?

– Вера Зайцева.

– Не может быть, не верю!
– сказал Чуркин.
– Что общего? На что она ему, на что он ей?..

– Он, безусловно, не оставит нас, - сказала Надежда Петровна, осторожно сморкаясь.
– Он ведь порядочный. И увлечения его проходят быстро... Но тут он увлечен серьезно - да, да, не говорите, кто же знает такие вещи, как не жена!
– и боюсь, что настанет момент, когда я вынуждена буду - ради детей, исключительно ради детей!
– взять на себя инициативу.

– Чего инициативу?

– Инициативу развода, - прошептала Надежда Петровна, окунув нос в платок.

– Глупости!
– закричал Чуркин.
– Еще что! Я поговорю с ним...

Через день, выкроив время, он заехал к Борташевичам, увел Степана в кабинет и начал прямо:

– Слушай, что там у тебя за шашни с Зайцевой?

Борташевич выразил веселое недоумение.

– Не ври, не ври, серьезно увлечен, все знаю!

– Фу-ты, боже мой, увлечен, да еще серьезно, - засмеялся Борташевич.
– Это кто тебя информировал?

– Надежда Петровна, вот кто!
– сказал Чуркин страшным шепотом.

– Надежда Петровна?
– переспросил Борташевич, прищурясь на потолок.

– Ты не юли! Я ее еще не видал в таком состоянии. Довел, понимаешь!.. На что похоже?.. Спокойствие семьи надо беречь...

Борташевич опять засмеялся и лег на диван.

– Я понимаю, конечно, что ничего быть не может, - сказал Чуркин, - но какого черта ты даешь Надежде Петровне поводы волноваться? Ведь даешь поводы? Дал, значит, если она о разводе заговорила!

– О разводе?
– переспросил Борташевич, приподнявшись на локте.

– Именно.

– Как же она сказала?
– с интересом спросил Борташевич.

– Сказала, что дети оскорбятся и придется разойтись... Вот то-то. Плохо, брат, дело.

– Очень плохо, - подтвердил Борташевич, укладываясь снова.
– Совсем плохо, - повторил он погодя, с усмешкой.

– Ты этим не шути!
– сказал Чуркин.

– Я не шучу, - сказал Борташевич.

Дело было действительно дрянь, если Надежда Петровна заговорила о разводе.

Он слишком знал ее, чтобы не понять, что это значит. Плевать ей на Зайцеву, и до Зайцевой ли ему, - уж Надежде-то Петровне известно, что ему не до Зайцевой... Надежда Петровна придумала предлог, чтобы подготовить почву для разрыва. Он видел весь ее план: как крот, она будет копать, копать... пока не поверят, что она добродетельная женщина, уходящая от развратного мужа, который истерзал ее изменами. Вон она как подъехала к Чуркину. Дескать, заступитесь, сил моих больше нет. Постепенно она подготовит всех, детей в том числе.

Учуяла наконец запах гари и собирается бежать из горящего здания. Примет свою девичью фамилию, уедет в другой город, ее не коснется ни подозрение, ни презрение, ни даже унылая обязанность - носить мужу передачу.

Потом она будет говорить: "Он, оказывается, еще и воровал, чтобы тратить на любовниц".

Борташевич усмехнулся почти злорадно:

"Э-хе-хе, Надежда Петровна. Дорогая подруга жизни. Опоздали! Изменило вам ваше чутье. Смолоду оно было вострее... И тактика ваша излюбленная шаг за шагом, тише едешь, дальше будешь, - никуда нынче не годится.

Копайте, копайте... Когда-то прокопаете! Пламенем горит - над головой и под ногами".

Сегодня утром был арестован заведующий галантерейным магазином, один из тех, кто после пожара просил об увольнении.

"Тут не до подкопов - спасайся, кто может... Пропустили сроки, Надежда Петровна, не успеете улизнуть от позора. Крыша рухнет на меня и на вас".

Он злорадствовал... И в то же время смертное отвращение и смертная тоска легли на сердце.

Рассчитывал он, что ли, на ее сострадание, ее поддержку в час расплаты? Даже на "прощай" не рассчитывал.