Я долго шел у погребальных дрог:На кладбище везли футляр скрипичный;В тоске взывал тромбон косноязычныйИ плакался, давясь дыханьем, рог.Я — человек, всем климатам привычный,Но в музыке такой и я продрог.Ах, хорошо спросить в трактире грогИ посидеть под музыкой обычной.И, в сторону шагнув, как дезертир,Я захожу в грохочущий трактир,Сажусь к столу и спрашиваю грогу,Но гробовым рыданьем надо мнойВзревел оркестр военную тревогу,И вспомнил я: мне завтра надо в бой!
1933
«Нефтяные радуги и павлиньи…»
Нефтяные радуги и павлиньиПереливы спектров идут на убыль:Яды тусклые ползут в анилине,И уже навек умирает Врубель.Смуглый перламутр льдов абсолютных,Объярь и опалы цейлонского раяЗадыхаются в пленках скудных и мутных,Выцветая, обманывая, выгорая.Мазков драгоценных гранные каратыОбволакивает душный защитный хаки,Чтобы с грунтом слился демон крылатый,Чтобы бунт утонул в желчи и мраке…Друзья! Мы — последние, кто видалиЭтих дымных глаз непреклонную муку,Этих крыл остывающие эмалиИ захлестнутую на локоть руку!
1933
НЕВРАСТЕНИЯ
К туманам этаким весьма пошел бы газ, –Душа зеленая фонарных гранных келий:Он так бы замирал, он так бы нежно гас,Едва пульсируя средь уличных ущелий!Но соответствия нигде я не найду,И гаснуть одному на улице дано мне…Кухарка бреется, Голядкин спит, в бреду,И шкура барсова — над домиком в Коломне…Какая чепуха! Мотора дальний альтОдин бы в тишине звучал, не простони я…И черным двойником ложится на асфальт,Всегда двумерная, моя неврастения!
21. III.1934
EN PLEIN AIR
Дом стеклянный и крылатыйВозникает над тобой,Точно пенка, розоватый,Точно пемза, голубой.И сопрано чистых линий(Точно циркуль и отвес)Никель, медь и алюминийОкаймляют наотрез.Каждым утром голубиныйСлышен гурл и слышен плеск,И прозрачные кабиныОтражают синий блеск.Каждым утром на террасе,На газоне, на ветруДень в сверкающей кирасеВызывает на игру.На планере, на байдарке,На рапирах — всё равно! –Ты возьмешь свои подарки:Воду, воздух и вино.День проходит невозбранно,И как голуби шуршат –Неба нежная мембрана,Ритм поэмы и оршад.Небо цвета оришалка,Золотого гонга рев…День прошел, — тебе не жалкоДня в разливах вечеров.Ветер веет тиховейно,И в закатный океан,В море темного портвейнаТвой плывет аэроплан.
1934
«Ну что же — нарзаном, гимнастикой, душем…»
Ну что же — нарзаном, гимнастикой, душем,Стихами, бездельем, шикарным бельемЗаслоним, закроем, зароем, задушим,Задавим, растопчем, сгноим, заплюем…Всё к дьяволу! Жизни осталось немного,И эти ли годы мне к юбке склонить?Я компас ломаю: мне всюду дорога;От гроба до грога протянута нить.Но помнишь, как было? И видишь, как стало?Но ты не увидишь и ты не поймешь:Любовь над тобой лишь фокстротом свистала,И только десертную знала ты дрожь.Когда запорожцы стояли под Дубном,Прекрасной полячке всё отдал Андрий.Но ты не полячка; ты ангелом клубнымСумела пройти средь военных стихий.Конечно, мы глупы, мы тянемся к тайне;Под кожей атласной мы рады найтиDie Kleine, die Meine, die Eine, die Reine,И вдруг спотыкаемся на полпути.И вдруг осязаем смятенной рукоюНе нежность, а пудру, не душу, а тюль…О, мне ли томиться тобою, такою?Есть ритмы, и зори, и пение пуль.
1934
«Она ушла, Омфала…»
Она ушла, Омфала,Наиздевавшись всласть.А Гераклу жаль, что малоЕму удалось попрясть.Да, смолкла навеки прялка,Да, истощилась нить, –И Гераклу глупому жалко,Что веревку ему не свить.Что, сидя на стыдной лавке,О вечной забыв борьбе,Он ни бича, ни удавкиНе сплел ни ей, ни себе.Но в мире не всё иссякло, –Найдутся львы и быкиДля палицы Геракла,Для гневной его руки.Украшенный львиным зубомИ бычью жилу сжав,Он диким пойдет и грубымЗаснуть средь горьких трав.И снова, как бывало,Железо глянет из глаз…Не подходи, Омфала:Смех удается раз!
1934
РОБАЙ
Из кованой парчи твои крыла, бабочка,И у моей свечи ты их сожгла, бабочка,Но не погибла ты, влетя к поэту:Все разнесут лучи, что ты жила, бабочка.
1934
КОНЕЦ ИНДИВИДУАЛИСТА
Я знал его. Он был умен, как бес, –Неотразимый спорщик, скептик, циник,Любитель женщин, вечный именинник,Ниспровергатель всех семи небес.Потом состарился, иссох, как финик,Но всё язвил и шел всему вразрез,Гремел, громил и наконец — исчезИ отыскался в тихом мире клиник.Я посетил его. Был ясный день,Порхали бабочки из света в тень,И коридор был весь в гирляндах света.Вошел я и — зубами стиснул крик:Веселый голый маленький старикНа четвереньках нюхал у клозета.
1934
ОТРАЖЕННОЕ БЫТИЕ
О тебе. О таком. КоторыйКем-то выдуман. Как во снеУправляет большой конторойС гиацинтами на окне.Кто глядит, как несут корзиныС океанского корабля:Груз мушката, кофе, резины,Чем богата твоя земля.Кто лежит, нестерпимо болен,Равнодушен к земным плодам,И кому с резных колоколенОтряхает звон Амстердам.О тебе. Кто лежит и жалкоНа весенний глядит каштанИз-за факелов катафалка:Бедный-бедный Каннитферштан!
1934
СОБАКА
Я ухожу, и ты не знаешь,Куда я ухожу теперь.Ты терпеливо ожидаешь:Когда же снова стукнет дверь?В твоем сознании померкшем,Тоской покорною полны,Плывут о давнем и умершемСобачьи медленные сны.Судьбы ведь не переупрямить,Хозяина не воротить,И всё разматывает памятьОслабевающую нить…Вот я вернусь, и ты — метаться,Лизать мне руки, лаять зря:Готово сердце разорваться,За скудный дар благодаря.Но день пройдет, — уйду навеки,Мой шаг не прозвучит опять,А ты — года, смежая веки,Всё будешь слушать, верить, ждать…
1935
МОЛОХ
Ночь, пустырь, осенний дождик.Над понурыми домамиМукомольня пароваяПять возносит этажей;Желтой угольною лампойНа углу окошко светит;Подхожу к нему, к решеткеПриникаю и гляжу.Там в желточном мутном светеПриводные ремни пляшут,Там эксцентрики — ладониПотирают не спеша,Там, поглубже, в полумраке,Рукава куда-то всходят,Как чудовищный кишечникРаздуваясь и урча.И выходит в белой блузеМелолицый и бесшумный,В три погибели согбенный,Куль влачащий человек…Я в гимназии немалоВидел разных прокламаций,Но теперь лишь — телом! — понялСлово жадное: Молох.
1935
ПЛЕН
Ночь, как в шахте. Влажный мрак.Странный пряный винный запах.Клином в черной ртути влагФонари торчат на трапах.Нагибаюсь через борт:Мрак безглазый правит миром;Дальний берег распростерт,Световым отбит пунктиром.И оттуда в кровь плыветВсё отравней и капризнейАрф гавайских струнный мед,Не вмещающийся в жизни.И дымит в глазах дурман:Там бы… с кошкой той проклятой!..А над островом вулканПышет в небо розой мятой.