На выезде был неотворчивый дом,И бледная девочка в окна глядела,А дальше, за парком, над желтым прудомВесна ручейками кипела и пела.Я часто бродил там на звонком ветру,Весне отвечая румянцем и смехом,И речка и ветер вступали в игру,Плеща по моим рукавам и прорехам.Я счастлив был там, на весеннем ветру,Я шлепал по лужам, по кочкам я прыгал,Разглядывал жадно лягушью икру,Будил муравейник меж елочных игол.И, вырезав тросточку с милой корой,Тритонов набрав и другие трофеи,Весь легкий от голода, шел я домойСквозь голые, полные ветра аллеи.А бледная девочка в темном окнеГлядела мне вслед, неотступно глядела,Но гордому десятилетнему мнеКакое до пленницы-девочки дело?..Чужая весна за окошком моимМальчишеским смехом играет и плещет,И вслед проходящим, веселым, другимТоска моя долго глядит и трепещет.И взрослый досуг мой тосклив и тяжелОсобенно тем, что я радость изведал,Но мимо затворницы важно прошел,В окно к ней не стукнул и тросточку не дал…
1926
КЛИК
Дивъ кличетъ връху древа,
велитъ послушати земли незнаемъ…
Слово о пълку Игоревъ
Полны полынью степь. Латунная лунаНад гребнем черных скал стоит совсем одна,Непроницаема, как маска гробовая.Невидимый залив гудит, не уставая;Безгромной молнией вонзаясь вдруг в глаза,Ползет из Турции в громаде туч гроза;А мне уютно тут под древнею стеною,Чьи глыбы тяжкие нависли над спиною…Тут Золотой Курган. Тут был босфорский форт,Оплот античности противу скифских орд;Отсюда, с этих глыб, вытягивая шеи,Громили плащники гоплитов Герклеи;Тут буйствовал Помпей, и понапрасну ядГлотал затравленный, как кошка, Митридат.Лет тысячу спустя монахиню ЕленуФавн заманил сюда — с ним лечь под эту стену –И заласкал ее. Лет тысячу спустяЗдесь Пушкин проезжал, болтая и шутя,А через день всего послушное ветрилоТоской гарольдовой над ним прошелестило…Теперь тут пусто всё. Порой среди отарС герлыгой медленно пройдет старик-овчар;Порой присядет в тень охотник утомленный,Да юркнет ящерка извилинкой зеленой,Да смелый мальчуган, как я, тайком удравИз дому, ляжет здесь меж горьких душных травИ будет слушать ночь в томленье непонятномО тайном, горестном, любимом, невозвратном…Лежу. Вдруг издали таинственный возник,Меняя высоту, необъяснимый клик,Раскат серебряный, — сирена ль заводская,Безумный ли фагот, — до сердца проникая…Див кличет!О, какой сумятицею полн,Я слушал этот вопль, — прибой кристальных волн.О, скалы верные!..Незнаемые земли!Иди, их осязай, вдыхай, и виждь, и внемли!..
1927
ЛИХОРАДКА
Холодной мятой и малиной жаркойЯ чествовал подругу-малярию,Когда в стекле игольный столбик ртутиНад красной заупрямился чертой,Когда подушка стала вдруг конвертом,А голова сургучною печатью,И знал я, что ни я, ни кто не долженВоздушный почерк пуха разгадать!Да, тридцать девять… Почему же времяЛишь тридцать три мне уделило года,И уравнять грань возраста и ртутиНи мятой, ни малиной не могу?Не потому ль, что с потолка мортиройГлядят Двенадцать Дюймов Зодиака,И вступит жизнь в созвездие Торпеды,Когда покажет Цельсий: сорок два.И я стакан с питьем отодвигаю:Он разобьется, и кривой осколокСлой сургуча легко с конверта сколет,И все прочтут лебяжьи письмена,А сорок два их растерзают взрывом,И снег пойдет, лебяжий и безмолвный,И шар багряный станет клюквой снежной……Мне холодно!.. Дай полушубок мне…
1927
МОЙ ГОРОД
Помню ясный полдень, когда впервыеЯ сюда приехал, когда с вокзалаЯ катил на дрожках и ждал: когда жеЯвится море?И оно возникло, сломив пространство,Синею стеною в гирляндах пенных,Млело и мерцало, качая в даляхПарус латинский.И оно дышало соленым ветром,Рыбьей чешуею, арбузной коркой,Влажной парусиной, смоленым тросом, –Вечною волей.И душа, вздыхая, вдруг закружилась;Я почти заплакал; я стал как парус,Что звенит под ветром и только жаждетМчаться в просторы.И потом ни разу не повторилосьДетское виденье: надлом пространства,Синий блеск, и трепет, и зыбь, и этиСладкие слезы…
1927
ИЗГНАНИЕ
Здесь медлит осень. Здесь еще тепло.И странно видеть зимние созвездьяСквозь музыку с далекого бульвара,Сквозь теплый вкус и нежность изабеллы…К полуночи в ореховом садуПрощаюсь я с моей дневной работой,Бумажную я забываю книгуИ, сев на камень старого фонтана,Вникаю в перепутанные знакиПапирусов и папирос мечты…И добрая татарская овчаркаКо мне подходит и сует мне лапу,И мы, обнявшись, вспоминаем горы,Обоим нам запретные навек.
Октябрь 1927. Симферополь
«Сегодня дождь бормочет и лукавит…»
Сегодня дождь бормочет и лукавит,Отсчитывает что-то на листве,Постукивает ноготком в окошко,И мысли черные стекают в душуИз черного и мокрого окна…Тут, Моцартову следуя рецепту,Свечу зажег я, в зубы вдвинул трубку,Откупорил шампанского бутылкуИ перечел «Женитьбу Фигаро».
Октябрь 1927. Симферополь
АЛЕКСАНДРИЯ
Здесь перо и циркуль, и прекраснаяВлага виноградная в амфоре,И заря, закатная и страстная,Кроет фиолетовое море.И над белым чертежом расстеленным,Над тугим папирусом развитымИудей склонился рядом с эллиномИ сармат ведет беседу с бриттом.А внизу, отряд фалангой выстроя,Проезжает меднолатый всадник,И летит крутая роза быстраяНа террасу через палисадник.— Добрый час! — Ладони свел воронкою.— Это я, центурион Валерий.Написалось ли что-либо звонкоеВ золотом алкеевском размере?— Добрый час! Мы за иной беседою;В сей чертеж вся Азия вместилась,И увенчан новою победоюМудрого Эратосфена стилос.И глядят с улыбками осеннимиРиторы и лирики седые,А закат играет в жмурки с тенямиВ белых портиках Александрии.
1927
«Доверчив я. Обманут десять раз…»
Доверчив я. Обманут десять раз, –В одиннадцатый каждому поверю:Мне светел блеск любых свинцовых глаз,И будущего — прошлым я не мерю.Меня берет лукавящий рассказПро нищету, и подвиг, и потерю.Я пьянице, насильнику и зверюМысль и обед готов отдать подчас.Но трое клеймлено неизгладимо,Но трем — преображающего гримаЕще изобрести не удалось.Сквозь гордый жест, сквозь благородство взораЯ узнаю их наповал, насквозь:Шпиона, проститутку и актера!
12. XII.1927
MON REVE FAMILIER
Mon reve familier… Плеск мандолин Верлена,Чуть влажный тротуар и синее окно,И декадентский рай батистового плена…Всё это было так давно!..Mon reve familier… Прохладный жемчуг смеха,Стыдок порочности и поцелуй, как стон,И сумасшествия в последней дрожи эхо, –Мальчишки несвершенный сон.Mon reve familier… И я ведь был меж зрячих.Кто ж подменил тебе зазыв актерских глаз?Не струйки ль слез, таких прозрачных и горячих,Что в них растаял бы алмаз?Mon reve familier… Кабина слиппинг-кара,Уют и полутьма, — и в снежном полотнеРитм страсти и пружин. Рассчитанная караЗа то, что было лишь во сне.Mon reve familier… Злорадной тайной вашейМне смерть несете вы. Я цепенею весь.Но, если нож вонзен с ухваткою апашей, –Самоубийство тоже здесь.Бригада розыска, гляди, замок ломает:Да! В окровавленном закоченев белье,Гортанью вспоротой зеленых мух скликаетMon reve familier!
1928
ЭСТРАДА
Стоит, нелепая… Как нищенка, стара…Ей доски серебром сусальным обтянуло…Снят рваный занавес, — и гулкая дыраНавстречу ноябрю тугим зевком зевнула.Пюпитры ржавые под ветром дребезжат, –И этой нищеты, и этой скуки скуднойОт глаз не заслонит безумный листопад,Что кружится вокруг над площадью безлюдной…Должно быть, жутко тут, за полночь перейдя…Тут звуки шелестят, как мышь из-под обоев, –Косноязычие пугливого дождя,Душа порочная кларнетов и гобоев…
1928
ПОЭТУ
Не верь — и не люби стихов:Они как манифест обманут;Они до черных потроховНаскучат, сморщатся и свянут.Возможно пережить всегдаЛюбой лирический отрывокВ кафе — над сельтерской со льда,Над сладкой пеной сбитых сливок.А строить строфы — нет нужды:Всего милее в жизни отдых,Зачем же плугом бороздыВести в элегиях и одах?Язык придуман мужиком,Тысячелетним полит потом, –На самолете на такомМечте ли буйствовать полетом?Положим, — разозлить врага,Сманить бабенку в пух постели,Тогда — пожалуй: цель блага,Я уступаю этой цели.Но если очень уж свербит,Зудит, гудит поет и ноет, –Прими еще пяток обидИ сядь к столу: стих успокоит.Но после — встань, и прочь швырни,И плюни в концовку и в запевку,Как ты плюешь на простыни,Прикрывшие тверскую девку!