Всё, что надо, есть: и лампа,И бумага, и тишина, –Что же гипсовая немотаЗаливает мои слова?Да ведь если они и мертвы,Если надобен слепок с них,Неужели скульптор не понял,Что заливает он пустоту?Что когда он разымет глыбку,То неровный крохкий провалЗазияет, как могилка,В слишком встряхнутом кирпиче?И тогда — пусть кличут звоны,Пусть христосуются вокруг, –Самый старый вздохнет и скажет:«А кому-то уже пора!»
1924
«Зачем приносишь на твердых ботфортах…»
Зачем приносишь на твердых ботфортахПесок голубой с далеких пляжей,На пробковом шлеме зачем мерцает,Как будто ветром полна, кисея?В углу моем темном жучок стрекочетВ старинных книгах, в тугих переплетах,Мне здесь уютно, здесь я пригрелся,И ровною ниткой свивается жизнь.Ты помнишь: смеющийся чревовещательОткидывал крышку с пустой шкатулки,И кто-то кричал, бормотал оттуда:«Оставь, закрой же, я здесь привык».
1924
К ПОРТРЕТУ А.О. РОССЕТИ
На вдумчивом не потускнел портретеОгромных глаз прозрачный черный мед…О ласточка, о милая Россети,Не досягнул к нам легкий твой полет.Жуковскому твой смех звучал приятно,Пред Пушкиным твои уста цвели.И думал я не раз: как благодатноТы заменить могла бы Натали.Но, слушая капризный лепет Музы,Как трезво, как спокойно знала ты:Не для тебя любовные союзыС любовниками вечной красоты.Бедняк услышал вздох твой, страстью пьяный…Кому тебя за это осудить?Друг Пушкина, для нас ты будешь жить,Как для него, — красой смуглорумяной.
1924
«О книжный плен! Истаял год, как льдина…»
О книжный плен! Истаял год, как льдина.Полнее папки и пестрей тетради, –И сны гудят суровым сквозняком,Последний пепел унося в просторы.Уходит жизнь, но остается книга…Да, кто, когда, глядя на полки шкафа,Помыслит, что их урны уставляют,И, взяв мою и прочитавши имя,Помыслит, что и я когда-то жил?
30. III.1925 (?)
ТРУБКА
Этот корень виноградный,Узловатый и тугой,Я схвачу рукою жаднойИ конец прижму ногой.Мы поборемся упорноУ зазубренной скалы,Над которою просторноВ небе плавают орлы.Я сломлю его крутую,Туго скрученную плоть,Чтобы трубку золотуюИзогнуть и проколоть.Чтобы горький дым табачныйВзвился в небо вдоль скалы,Где плывут в простор прозрачныйРавнодушные орлы.Чтоб хоть в этих фимиамахМне прославить удалосьВсех высоких и упрямых,Презирающих насквозь.
1925
«Умолк вечерний дождь. И горних облак вязь…»
Умолк вечерний дождь. И горних облак вязьПылает в воздухе промытом.Матрос налег на руль. Упруго накренясь,Бриг двинулся, дрожа бушпритом.А буревестники над пепельной волной,Скользя, стеклянным кличут кликом,Но мысли мерные рокочут надо мнойО непреклонном и великом.Да, воскресить, друзья, великолепный бред,Сны о Колхиде несравненной,И золотым руном, как знаменем побед,Отяготить корабль надменный!Необозримые потом проплыть моряИ, руль направя к землям старым,В родимой гавани повергнуть якоря,Гордясь богатством и загаром!..И расступается пред водорезом Понт,Музыка ветра мачту клонит,И бронзовым зерном, расплавя горизонт,Закат ссыпается и тонет…Друзья! Созрела жизнь! Уже прошел июль,И нам одна осталась вера:Мы жаждем подвига. Мы нажимаем руль –Как бы гашетку револьвера!
1925 (?)
«В голубом эфира поле…»
Ходит Веспер золотой.Старый дож плывет в гондолеС догарессой молодой.Догаресса молодая,Призадумавшись, глядит,Как звезда любви, играя,Мутны волны золотит.Глянул дож и поникает,Думой сумрачной томим:Ах, опять красой сверкаетТот патриций перед ним,Тот прелестник и повеса…Вдруг донесся дальний крик,И пугливо догарессаОбратила бледный лик.Молвил дож, помедлив мало,Указуя на волну:«То спустили в глубь каналаДолг забывшую жену».Догаресса поневолеПрикрывает взор живой.В голубом эфира полеНикнет Веспер золотой.
1925
«За окнами — многоэтажный дом…»
За окнами — многоэтажный дом, –Но вечером мне видится другое:По этажам огни горят вразброску,И кажется, что домиков гурьбаСтупенчато на холм крутой восходит…И снова я в моей Пантикапее…Мой пробковый сейчас надену шлемИ в темноту, в темно-соленый ветер,По улицам, по крупной чешуеБулыжников, пойду туда. Там бело;Акации, как Пропилеи, всталиИ древностью, и медом, и любовьюСтруятся вниз… А там, на черной глади,На ониксе полуночного моряХрустальными огнями обведенНастороженный очерк миноноски…
1925
ВИТРИНА
За зеркальной литой плитойВесь блистающий эталаж:Медь буссолей и компасовИ хрусталь чечевиц и линз.В них ломается луч и взор,В них меняется путь и цель, –И совсем по-иному мирПонимает, кто любит их.Надо мною лопочет дождь.За спиною трамвай брюзжит,А в глаза мне сияет спектрОт угасшей давно звезды.Я пошел купить папирос,А настойчивая буссольВся играет в морях и льдахСиневою и серебром.Я в старинной книге прочелПро китайский хрустальный шар,Столь прозрачный и шаровой,Что увидеть его нельзя,Что его точили сто лет,Шлифовали сто лет его, –И китайцы гордятся тем,Что не нужен он никому…Я такой бы похитил шар,Я на звезды в него б глядел,И поверил бы я, что мирИзменяется сам собой.
1925
ПЕЙЗАЖ
Какая скудная и косная земля!Как он неповоротлив — камень!А в море лунная толчется толчея –Чешуйчатый и легкий пламень.Он надвигается на черный Карадаг,Играючи, стыдясь и тая.О несказанная краса и нежность влаг,Олеография святая!..Луна ушла за мыс, и резкая гораВдруг стала выше, в звезды прянув, –И разверзается уже за ней играГолубодышащих вулканов.
1925
«Вся тонкая и заостренная…»
Н.М.
Вся тонкая и заостренная,Мерцая персиковым телом,Волной и солнцем озаренная,Ты станешь там, на камне белом.Тебя, воздушную и узкую,Увижу я — весь мир мне застишь,Когда плеснут тоской нерусскоюГлаза, распахнутые настежь,Когда подкатят волны жадные,Сперва одна, потом другая,И брызнут, — радугой прохладноюНа золотой лобок сбегая.