Чтение онлайн

Забыл? Или специально оставил, надеясь, что мама не выбросит ту книгу?

И ведь не выбросила! Мама её сохранила, берегла.

Мама, которая выкидывала старые открытки с моих дней рождений, потому что «захламляют пространство», вдруг сохранила книгу случайного знакомого?

И мне так много хочется спросить. О чём он говорил. Почему торопился. Что было между ними. Чем это закончилось.

— А, вот она, — вдруг вскрикивает мама.

Я вздрагиваю, как будто в комнате прозвучал выстрел. Оборачиваюсь. Мама закрывает ящик, держа в руках книгу.

— Дай, — шепчу.

Почему-то мне кажется, что в этой потрёпанной книге хранятся ответы на все мои вопросы.

Мама протягивает книгу. Без слов. Но с выражением лица, будто я попросила урну с прахом.

Я беру её бережно. Словно в руках не книга, а фарфоровое сердце, которое может расколоться от одного неверного движения.

Пальцы касаются корешка — шершавого, стёртого. Края обложки потрёпаны, как у солдата, вернувшегося с войны.

Мои пальцы медленно разворачивают обложку. Хруст — тонкий, сухой, хрупкий. Бумага старенькая, но крепкая. Чуть шершавая, с желтоватым оттенком.

На полях страниц — пометки. От руки. Мужской почерк, чуть резкий, угловатый.

Я замираю. Это папа писал? Его заметки?

Судорожно переворачиваю страницы. И вдруг, на десятой что-то выпадает. Я ловлю на лету.

Картонка. Плотная. Чуть потрескавшаяся по краям. Похоже на старую визитку, которую использовали как закладку.

Я сжимаю визитку, как последний билет в прошлое. Как ключ или компас.

— Это он оставил закладку на этой странице?! — вскрикиваю, голос дрожит. — Мам?

— Мы договорились, Валентина, — цедит мать, вытянувшись как струна. — Хватит вопросов.

— Это последний, — пока что. — Мне просто интересно. Вот ты говорила, он с этой книгой носился. Интересно, где остановился.

— Это я читать начала. Но не поняла, что в ней такого стоящего, чтобы таскаться с ней повсюду. Слишком… Тяжёлая. Заумная. Всё про какие-то поиски смысла, страдания, то да сё.

— Я думала, ты любишь высокоинтеллектуальные произведения?

— Где это уместно. Здесь же… Мысли ради мыслей. Но Саше, видимо, нравилось.

Мать чуть дёргает уголком губ, отворачиваясь. Скрывает эмоции, но я их вижу.

Это сквозящая нежность в мужском имени. Эта подрагивающая лёгкая улыбка.

Ох, как бы мама не врала, они не были случайными знакомыми. Не были посторонними.

Между ними было что-то глубокое, сильное. Если даже спустя столько лет у мамы такая реакция на Сивцева.

— А не помнишь, где была закладка? — уточняю. — Он всю прочитал? Или это твоя визитка?

— Не моя. И не помню. Где-то на главе с неподобающими картинками. Ужасными.

— А…

— Довольно.

Мамино лицо становится каменным. Она резко разворачивается, чеканя шаг. Оставляет меня одну.

И, странным образом, я не чувствую злости. Не сейчас. Потому что я добилась большего, чем могла ожидать. Я держу в руках то, что было в его руках.

Я прижимаю книгу к груди. Словно сердце. Словно амулет. Закрываю глаза. И у меня кружится голова.

— Закончили?! — резко звучит голос.

Я вздрагиваю так сильно, что книга чуть не выпадает из рук. Распахиваю глаза, резко разворачиваюсь к двери.

На пороге стоит Таир. Его фигура, обычно массивная и уверенная, сейчас кажется напряжённой и какой-то сжатой.

Он входит в комнату, окидывает её снисходительным взглядом, будто инспектор, пришедший оценивать порядок.

Я чувствую, как щёки начинают гореть от смущения. Господи, детская комната!

Моя старая, крошечная комнатушка с мультяшными обоями, на которых всё ещё висит маленький плакатик из какого-то подросткового журнала.

Кровать с розовым покрывалом, плюшевый медведь, жалобно свесивший лапы с полки, старенький письменный стол с облезшим краем. Окно с занавесками в цветочек.

Я краснею, словно снова четырнадцатилетняя девчонка, застигнутая в неловком положении.

— Миленько, — хмыкает Таир, кривя губы в почти незаметной усмешке.

— Я здесь не живу! — выпаливаю зачем-то. — Давно уже. Это…

— Неважно. Я здесь не для критики дизайнерских решений. Нам нужно ехать.

— Что-то случилось?

Я смотрю на него внимательнее. Его лицо словно посерело, потеряло обычную живость и уверенность. Щетина выглядит жёстче, уголки губ опущены вниз.

Он стоит неподвижно, кулаки сжаты, плечи чуть приподняты, будто он готов в любой момент броситься в бой.

Что могло случиться? Что его так напугало?

— Что такое? — повторяю я, голос срывается, становясь тревожным. — Таир?!

Он молчит несколько мгновений, сжимая челюсти, а потом выдавливает тихо:

— Ничего. Просто срочные дела и новости. Нам нужно ехать. Тебе удалось что-то узнать?

— Вроде? Наверное. Я не уверена. Возможно, если я останусь…

— Нет. Потом вернёмся, если потребуется. Но сейчас нужно ехать.

Я слышу в его тоне что-то такое, отчего у меня по позвоночнику пробегают холодные мурашки. Внутри становится вязко и тоскливо от неопределённости.

Что произошло? Что за срочные дела, о которых он говорит с таким видом, словно они касаются жизни и смерти?

Сердце бьётся слишком быстро, слишком сильно. Я начинаю чувствовать себя, словно перед прыжком с обрыва.

Дурное предчувствие буквально раздирает изнутри. В горле ком, который не получается проглотить.

Таир выходит из комнаты, и я, словно привязанная, иду за ним следом. В прихожей уже ждёт мама.

Она мгновенно расправляет плечи и надевает свою самую обворожительную улыбку, адресованную исключительно Таиру.

— Уже уезжаете? — мягко произносит она. — Чай заварился…

— Срочные дела, — резко обрубает он, но почему-то слишком пристально изучает её лицо. — Сожалею.

— Ох, ничего-ничего. У важных людей всегда важные дела. Понимаю, конечно. Хорошей вам дороги. Валентина, — мама поворачивается ко мне. — Будь осмотрительна, хорошо? Я знаю, как ты любишь заниматься глупостями, но стоит держать себя в руках, когда ты в определённом обществе. Манеры это важно. Подумай над этим, дорогая, это просто совет.