Чтение онлайн

Я теряю пару часов, разглядывая в Фейсбуке профили девчонок с этим именем. Мое

терпение было вознаграждено. Ее настоящее имя – Мария Клара Альварес. У нее было всего-то девяносто три друга. Я просмотрел ее профиль, не обращая внимания на фотографию, потому что на ней она держала руку перед камерой, прикрывая лицо и глядя сквозь пальцы. Профиль сообщал, что эта девушка родилась в Барселоне и живет в Мадриде.

Несколько лет назад один мой друг, журналист, преподнес мне подарок, который я все

еще храню: он позвонил Хулио Кортазару домой, как раз после его смерти и записал на магнитофон сообщение с его автоответчика: В данный момент Хулио Кортазара нет дома. Оставьте Ваше сообщение после звукового сигнала.

Я ел курицу, когда услышал голос умершего, прозвучавший из его собственной квартиры,

как обещание того, что он перезвонит. Сейчас, читая, что Мария Клара Альварес живет в Мадриде, я испытываю те же самые чувства. Мне очень сложно решиться войти на ее страницы. Я боюсь встретиться с написанными ею вечером на фотографиях предположительно глубокомысленными фразами, с ее фотографиями в заученных позах, с фотками талисманов, слащавыми фразочками, коих в фейсбуке предостаточно. Боюсь встретиться с сентиментальным пустословием, приглашением к идиотским играм, сердечками, вереницей сообщений, заканчивающихся словами типа бесконечных ха-ха-ха. Я очень боюсь узнать, что Клара использует выражения такие же, как какая-нибудь шизофреничка, сюрреалистка, болтающая о кругосветных путешествиях или о французах, которым она посылала тысячи поцелуев, которая пишет где-то, что все политики одинаковы или о том, что насильников нужно кастрировать. Тысячи поцелуев, а я хотел бы один, всего один, неторопливый, упоительный, горячий поцелуй, единственный. Я не хочу, чтобы моя Клара использовала подобные слова или говорила о подобных вещах. Я не захожу на ее личные страницы, потому что знаю, какая она, Клара, и не хочу, чтобы реальность все испортила.

Я щелкаю на кнопку “добавить в друзья”. Я хочу стать ее другом, появиться в ее списке с

моим именем и фото. Мне необходимо, чтобы она мне ответила, лично мне. Я не прошу большего.

Пользуясь случаем, я убеждаюсь, что Хосе Мануэля нет в Фейсбуке. Его я тоже записал

бы себе в друзья. Хеновева зарегистрирована, но мне очень стыдно залезать в ее информацию. Это было бы все равно, что войти в ее квартиру, когда она вышла, и рыться в ее ящиках, будучи уверенным в том, что то, что я найду, опечалит меня. Секреты Хеновевы не могут быть веселыми.

Потом я изучаю телефонный справочник, указываю почтовый адрес и имя. Появляется

только упомянутый Самуэль, то есть я, с номером моего телефона. Другой Самуэль не определен или телефон зарегистрирован на имя его жены. Возможно, тот, кто мне позвонил, знал мое имя, или когда-то проводил Клару до двери моего дома. Пожалуй, объяснение будет четким. Еще одну вещь я не узнаю, если не позвоню Луису и не спрошу его. Но я подозреваю, что это было бы ошибкой. Возможно, он многое знает о Самуэле, гораздо больше, чем я.

Глава 16

Я отвратительно спал. На рассвете, пока соседка с третьего этажа затевает свою

обычную битву со всем миром, двигая мебель, швыряя все, что ни попадя, выкрикивая оскорбления и понося всех и вся, я решаю включить компьютер. Я уверен, что больше не засну. Пару часов я провожу за компом, читая все, что меня не сильно-то и волнует. Я пялюсь в монитор, читая повесть, которая мне не интересна. Клара не ответила на мой дружеский запрос в фейсбуке. Неожиданно я открываю, что у Карины тоже есть профиль, но он и все фотографии на нем доступны только для друзей, но у меня не хватает духу ни послать ей сообщение, ни набиваться к ней в друзья.

Сегодня я встаю раньше обычного. На улице гораздо прохладнее, чем я ожидал, и я иду

прямиком на автобусную остановку. Сегодня четверг, и на самом деле, куда я должен был бы идти, так это на работу, или, по меньшей мере, должен был позвонить Хосе Мануэлю. В автобусе я заснул и проехал две остановки, а теперь мне нужно возвращаться назад, чтобы зайти к матери.

– Мог бы и предупредить, – выговаривает мне сестра, открыв дверь. – Ты завтракал?

Я целую сестру. От нее исходит тот же аромат, что и от Карины. Не знаю, крем это или

шампунь, но не духи.

– Что-то случилось? – спрашивает сестра, слегка откидывая голову назад. Ей неудобно,

потому что несколько секунд я стою, прижавшись лицом к ее лицу. Я всегда был не слишком-то ласков с сестрой. Долгие объятия не приняты в нашей семье, но единственное исключение из этого правила – моя сестра Мы с братом не касались друг друга с того дня, как перестали драться. Я не помню, чтобы отец обнимал меня, не помню ни одного его поцелуя, а мама целовала меня украдкой. Так торопливо целуются любовники, боясь засветиться. Я также не помню и того, что забирался на материнские колени, не помню, чтобы она присаживалась на край моей кровати, ласково поглаживая по голове. Один поцелуй при уходе в школу, мимолетная, случайная ласка в коридоре. Иногда мама прижимает меня к своим ногам, но это никогда не затягивается надолго, потому что звонят по телефону или подгорает цыпленок, или гудит стиральная машина. Сестра обнимает и целует меня, прижимая к себе, но ее удивляет что я вдруг оказался в ее объятиях, и она даже кладет руку мне на грудь. Я слегка отстраняюсь, не дожидаясь, когда ситуация станет более неловкой.

– Мне нравится, как от тебя пахнет, приятный аромат.

– Тебе не составит труда ненадолго остаться с мамой? А я выйду за покупками. Сиделка не

придет сегодня до вечера. Крестины. Не знаю, врет она, или и впрямь у девушки такая плодовитая семья. И месяца не проходит без того, чтобы она должна была идти на крестины.

– Латиноамериканцы очень верующие.

– Да уж, верующие и плодовитые, но не стоит преувеличивать. Мама там, в своей комнате.

Сестра исчезла в глубине коридора, и ее голос доносится до меня вперемешку с шумом

выдвигаемых ящиков, хлопаньем двери и торопливыми шагами. Сестра-торопыжка вечно снует, куда-то бежит. Она постоянно спешит. Ее естественное состояние – уходить или приходить. Как-то раз я указал сестре на эту ее особенность, и она мне ответила: “Да, но я не двигаюсь с места. У меня такое впечатление, что я живу на одной из тех беговых дорожек, что стоят в спортзале”. Выходит она уже в туфлях с широким, но невысоким каблуком, и с жакетиком, перекинутым через руку.

– На улице тепло. Ты зажаришься.

– Жакет я несу в химчистку. Ты дождешься моего возвращения, ладно? Останешься обедать? Дети не придут. Даже не знаю, лучше или хуже становится от этого мое приглашение.

– Идет!

– Послушай, ты мог бы как-нибудь пригласить нас к себе. Прошло уже столько времени, как ты переехал, а я даже не видела, где ты живешь.

– Да когда пожелаешь.

– Ладно, в общем, свари себе кофе. И маме приготовь чашечку. Не трудись ее спрашивать, просто свари. Она всегда говорит “нет”, – сестра проходит мимо, не замечая меня, и говорит так громко, словно беседует с кем-то, находящимся в другой комнате. – Ей нравится с молоком, – сестра уже захлопнула за собой дверь, но, вместе с раздающимся по всей квартире эхом, я слышу, как она кричит мне с лестницы, – и кусочком сахара.

Какое-то время я варю кофе. Я не слышу ни единого звука и думаю, что, возможно, мама все еще спит. Я не люблю входить в ее комнату, пока она лежит в кровати. Я вхожу к ней, задерживая дыхание, боясь чего-то неприятного, чего я не смог бы оценить, хотя и знаю, что в ее спальне не пахнет ни старостью, ни спертым воздухом, ни лекарствами. Мама не спит. Она сидит перед маленьким телевизором с наушниками на голове, не зная о моем приходе. Эти наушники слишком огромны для ее маленькой головы. Они заставляют думать не о женщине, слушающей программу, а о каком-то эксперименте из научно-фантастического фильма.