Чтение онлайн

Не знаю, когда я последний раз плакал. Я ворошу свою память, неподвижно стоя перед

дверью. Очень давно, лет десять назад, а, может и двадцать. Плач это что-то такое, что происходит с другими. Я не находил причин для слез. Мой плач – как испорченный телевизор. Хороший ли это симптом или плохой, я не могу разобрать до конца.

12Casa de Campo – большой парк на западе Мадрида

Глава 18

Прочь из школы на лето, прочь из школы навсегда. 13

Я просыпаюсь и напеваю эту старую песню. Она не выходит у меня из головы, пока я

принимаю душ и одеваюсь. Я выхожу из квартиры и спускаюсь по лестнице с чувством того, что у меня нет никаких обязательств. Ощущение такое, будто ты вылезаешь из постели, в которой провел ночь с женщиной, с которой тебя не связывает повседневная рутина бытия. С этой женщиной ты познакомился недавно, и каких бы то ни было перспектив на будущее с ней не предвидится. Ты смотришь в окно, солнце уже очень высоко, и ты спрашиваешь себя, где бы хлопнуть аперитива.

Я вспомнил о Самуэле только у самой двери. Выйдя на улицу, я останавливаюсь и

спрашиваю себя, не должен ли я снова подняться к нему и посмотреть, как он себя чувствует. Какой-то китаец уже восседает на ступеньках. Думаю, я никогда его не видел. Он гораздо упитаннее знакомых мне китайцев. По внешнему виду он тянет скорее на владельца сети ресторанчиков, чем на торговцев этих маленьких оптовых лавчонок с одеждой. Я присаживаюсь справа от него. Я не знаю, как завязать разговор, поэтому, несмотря на ранний час, достаю пачку сигарет и предлагаю ему одну. Он энергично мотает головой, скорее испуганно, нежели соглашаясь, но все же достает сигарету толстыми и умелыми пальцами. Я тоже достаю сигаретку и он предлагает мне огоньку. Я называю ему свое имя, он что-то говорит мне в ответ, вероятно, называет свое, а потом сплевывает на середину тротуара. Пока мы молча курим, у меня звонит мобильник. Это Хосе Мануэль хочет узнать, какого черта творится, и когда я приду на работу. Я говорю, что уже в пути, но на дорогах пробки. “Ты же едешь электричкой”, – ехидничает он, но, когда я отвечаю, что сегодня сел в автобус, ему нечего возразить. Хотя я и не могу сказать, что он успокоился, но, по крайней мере, перестает трындеть мне в ухо и жаловаться. Я тоже сплевываю, но не так далеко, как мой новый знакомый. К нам приближается молодая женщина с девчушкой. У обеих в волосах светло-синие ленточки и совершенно одинаковые прически с пробором посередине. На обеих – белые шерстяные жакетики и красные лакированные туфли, как будто девчушка, играючи, оделась в точности так же, как ее мать или старшая сестра. Женщина с китайцем говорят о чем-то на своем языке. Китаец продолжает сидеть, а женщина стоит перед ним. В это время девчушка внимательно и сосредоточенно наблюдает за мной.

– Ты идешь в школу?

– Конечно, я хожу туда каждый день, – безразлично отвечает она. Я не знаю, как

продолжить разговор. Мне всегда очень сложно разговаривать с детьми. Хотя она, кажется, не прочь продолжить со мной беседу, я смотрю поверх ее головы в самую даль улицы. Смотрю и сам не понимаю, то ли я уже видел его, но не обратил внимания, то ли только что заметил. Он стоит на боковой улочке, прислонившись спиной к стене, между вывесками китайских лавчонок с одеждой и дверью продуктового магазина, вполоборота ко мне. Кладовщик выглядит, как персонаж фильма пятидесятых-шестидесятых годов. Он стоит, упираясь одной ногой в стену, и тоже курит. Он сменил свою бейсболку на квадратную кепку, самую плотную и плоскую из тех, что я когда-либо видел. В руке кладовщик держит свернутую в трубку газету, которой ритмично постукивает по ноге. Ну, просто черно-белый гангстерский фильм с преследованиями и грабежами. Фильм, в котором некий тип, стоящий на улице ждет другого, который должен выйти из парикмахерской. И когда этот человек выходит, ожидающий швыряет на землю окурок, давит его носком ботинка и направляется следом за тем, за кем наблюдал. Только вот под наблюдением-то – я.

– Сейчас ведь не выходные, – девчушка шагнула ко мне. Она ждет моего ответа, серьезно глядя на меня, но я потерял нить нашего с ней разговора. – Сейчас не выходные, – повторят она, – и не каникулы.

Я не понимаю, о чем она мне говорит. Ее родители, думаю, что это все-таки родители, продолжают свой оживленный разговор. Китайский язык так сильно отличается от испанского, а речь полна странных звуков. Эта пара говорит с такой интонацией, что создается впечатление, что они только обмениваются вопросами друг с другом, но не отвечают. Иногда женщина смеется, прикрывая рот рукой, словно стыдясь своих зубов, хотя на самом деле у нее ровные, белые и необычайно красивые зубы. Этот жест напоминает мне о Кларе. Я представлял ее именно такой, во время смеха прикрывающей губы тыльной стороной руки, а китаянка подносит к губам ладонь. Мужчина достает из кармана штанов мятую пачку сигарет и, не поворачиваясь, протягивает мне, как будто мы уже много лет были друзьями, и нам не нужны разного рода церемонии. Хоть меня и подташнивает, но я беру сигарету и закуриваю.

Внезапно я вспоминаю тему нашего разговора с девчушкой.

– А у меня отпуск, – говорю я ей.

Она одобрительно кивает головой, и тут же машет мне на прощание рукой. Потом девчушка разворачивается на пятках и вприпрыжку бежит вверх по улице, время от времени играя в воображаемые классики и скача на одной ноге по цементным плиткам. Разносчики газовых баллонов пришли в квартал и привычно громко шумят, стуча по баллонам и оповещая жителей, что они уже здесь. Заслышав шум, лохматый пес с первого этажа просовывает голову сквозь прутья балконной решетки и заливисто лает.

Кладовщик стоит все на том же месте, не меняя позы, только чуть больше повернувшись в мою сторону. Своим видом он словно показывает, что ему неважно, что я его замечу, а, скорее всего, он даже дает мне понять, что он за мной следит. Я меняюсь с ним ролями, и это я тушу окурок носком ботинка и поднимаюсь.

– Увидимся, – говорю я китайцу.

– До встречи, – по-птичьи щебечет он.

Я направляюсь к своему преследователю узнать, какого хрена ему нужно, и зачем он хочет

меня напугать. Хочу понять, какого черта он возомнил себя кем-то б'oльшим, чем простой кладовщик. Я шагаю с решительным видом, но не знаю, что ему скажу. Я понимаю, что ничего из того, что я собирался ему сказать, не слетит с моих губ. Я спрошу его, что он делает на моей улице. Если он живет в этом квартале, я дам ему возможность найти причину своего присутствия. Если он предложит мне сигарету, я откажусь, и не только из-за того, что, уже выкурив две сигареты, чувствую себя плохо. Я скажу ему, что, если когда-нибудь он захочет зайти ко мне, то теперь он знает, где я живу.

Когда до кладовщика оставалось метров тридцать-сорок, он оторвался от стены и пошел

вниз по перпендикулярной улице в сторону перекрестка на улице Эмбахадорес. Поскольку кладовщик стоял, чуть повернув голову, я не могу с уверенностью сказать, видел он меня или нет, перед тем, как уйти. Я поднимаю руку, словно желая поприветствовать или подозвать его, но окликнуть не решаюсь. Кричать на улице по такому поводу, какой был у меня, я считаю неуместным. Как-то раз некий пешеход, молодой африканец, взваливший себе на спину один из тех больших мешков, туго перевязанных по углам веревками, в которых они носят свой дешевый поддельный товар, стал переходить улицу, не глядя по сторонам. Я увидел, что фургончик грузоперевозок со всей скоростью несется на него, но даже тогда я сказал: “Берегись!” не очень громко. Он мог бы услышать меня, только находясь рядом со мной. То, что фургончик не сбил парня, явилось заслугой не моего предостережения, а того, что какая-то женщина остановила его, схватив за руку. Я мог бы сделать то же самое, а не кричать, чтобы спасти его.

Кладовщик моментально исчез из вида, и я бегу, глупо вспоминая о подпрыгиваниях девчушки. К боковой улочке я подбегаю очень даже вовремя и вижу кладовщика, сидящего на заднем сиденье мотоцикла, едущего в запрещенном направлении, прежде чем двумя улицами ниже мотоциклист свернул налево. Мне не удалось рассмотреть сидящего за рулем, но это был невысокий мужчина, пожалуй, один из рабочих-эквадорцев. Я немного постоял там, ожидая возвращения мотоциклиста или чего-то еще. На улице жара, и я не в отпуске. У меня мерзкий привкус во рту, и теперь я думаю о том, что не позавтракал. Но, как бы то ни было, я шагаю в офис.

13School’s out for summer. School’s out forever – слова из композиции американского рок-музыканта Элиса Купера

Глава 19

Растения жухнут, и моя терраса представляет собой пейзаж апокалипсиса после атомного взрыва. Листья гибискуса едва проросли и уже желтеют по краям, обесцвечиваются. Это вызывает у меня опасения, что он скоро засохнет, но жизнь пока еще теплится в этом чахлом растеньице. Он, как хронический больной – и умирать не умирает, и прежних сил не набирается. Олива засохла через несколько месяцев после посадки. Уцелела единственная крошечная веточка с пятью-шестью листочками, да и то до прихода зимы. С наступлением холодов листочки опадут и уже никогда не проклюнутся снова. А я-то лелеял надежду, что это листопадное деревце снова распустит по весне свои листья. Не знаю, то ли мне нужно было лучше ее поливать, то ли с ней покончили холода. Даже кактусы у меня желтеют и теряют свои колючки. Я связывал свои надежды с одним суккулентом, я не знаю точно его названия. Он единственный разросся по всему саду, повсюду протянув свои отростки и укоренившись на каждой кочке. Поначалу у него было несколько сочных, гладких листиков, похожих на зубчики. Теперь эти листья вялые, на них проступают темные пятна, производящие впечатление гнили.

Вероятно, не было на земле человека более неспособного поддерживать стабильные связи, чем я. Растениям необходимы самоотверженная забота и уход, а не то, что даю им я. Несколько недель я поливаю и удобряю их, а потом забываю о них до тех пор, пока они не начинают увядать, напоминая мне о моих обязанностях. Я человек, который обращает внимание на свою спутницу, когда она плачет, угрожает уходом или пьет таблетки. Необходимы постоянство, самоотдача, компромисс, а также желание. Ничего показного и немножко заботы. Когда я переехал в эту квартиру, Палома, моя подруга, решила помочь мне озеленить террасу и принесла растения из своего сада. Она повторяла мне их названия, чтобы я их запомнил, объясняла, когда и как они цветут и какого ухода требуют. Она смеялась надо мной, потому что я всегда хотел купить большие растения, а терпения наблюдать, как они растут, у меня не было.