Чтение онлайн

Тем не менее, она что-то почувствовала, вероятно, запах кофе. Она повернулась туда, где стоял я с подносом в руках.

– Привет, ма. Я принес тебе кофе. Хочешь?

Она так сосредоточена, словно силилась прочесть по губам. Я ставлю поднос на кровать, подхожу к ней, снимаю наушники и целую ее в лоб. Она не сопротивляется.

– Как ты?

– Хорошо

– Что смотришь?

– Вот это.

Мама снова поворачивается к телевизору и тут же забывает о моем присутствии. Она

смотрит передачу очень внимательно. Теперь, без наушников, нельзя услышать то, что там говорят. Я протягиваю ей чашку кофе, и она безропотно принимает ее. Мама пьет кофе маленькими глоточками. Признаю, что эта привычка у нее с молодости, хотя, теперь я думаю, что у меня никогда не складывалось впечатление того, что мама была молодой, даже тогда, когда я был совсем ребенком. То же самое происходило у меня с отцом, который, тем не менее, ушел от нас в возрасте, который я уже перешагнул. Я смотрю на фотографии, на которых мы все впятером, и мне продолжает казаться, что это какой-то старик, от которого не ждут никаких перемен, разве только постепенно усиливающегося или внезапного ухудшения. Ни добровольного изменения образа жизни, его чувств и чаяний не предвидится.

Я сажусь рядом с матерью в полумраке. Слышится только шум вибрирующего

холодильника. Впервые в жизни я осознаю, что тоже пью кофе маленькими глотками. На экране разные люди, сидящие вокруг стола, беседуют между собой.

– Мне очень плохо, мама.

Она кивает, не поворачивая головы. Она кладет свою слишком полную для такой

сухощавой женщины руку мне на колено. Мы продолжаем смотреть на этих горячо и беззвучно спорящих о чем-то людей. Они широко открывают рот, чтобы сказать то, что должны сказать, напыщенно, с апломбом отрицательно покачивают головой, поднимают руку, словно управляют зрителями с трибуны. Мама продолжает все так же крайне внимательно смотреть на экран. Я не понимаю, интересно ли ей все это на самом деле, или это просто желание понять что-то, какую-то вещь, найти какую-то логику, мало-помалу утраченную в действительности. Выпив кофе, она протягивает мне пустую чашку, не отрывая взгляда от экрана.

– Мама, Клара мертва. Она была за рулем и погибла в аварии.

Это привлекает ее внимание. Она убирает руку с моего колена и сидит, сцепив руки. Ее всегда интересовали сообщения о смерти и болезнях, даже если они касались людей, о которых она знала понаслышке, или не знала вовсе.

– Ты меня слышишь? Клара погибла.

– Ты так ее любил, – говорит она.

– Очень, очень сильно, мама.

– Какая жалость, – мама ставит руку на мое колено, поднося ладонь к щеке. Она ласково гладит меня, словно понимая мои чувства и разделяя их. С тех пор, как мама заболела, она изменилась. Она перестала быть сухой и сдержанной женщиной, какой я ее помню. Мама стала более приветливой, почти нежной и ласковой. Теперь она сама ищет телесного контакта, человеческого тепла, уверенности в том, что другой, кто бы то ни был, приходит туда с добрыми намерениями, – ты ведь любил эту девушку.

– Ты помнишь ее?

– Конечно, помню. Как же мне не помнить?

– Она была очень ласкова с тобой.

– Да, была.

Мама закрывает на минутку глаза. Что бы я только не отдал за то, чтобы узнать, что она вспоминает, какие лица, и что творится в ее голове. Когда мама снова открывает глаза, ее остекленевший взгляд не выражает ничего. Кажется, будто глаза на мамином лице живут сами по себе.

– Уже нет. Клары уже нет, – говорю я ей.

– Не волнуйся. Она вернется, как ей не вернуться.

Она снова поворачивается к экрану, и больше не обращается ко мне. В конце концов, я снова надеваю на нее наушники, чего она, кажется, и не замечает. Я сижу рядом с ней до тех пор, пока не слышу, как сестра вставляет ключ в замок.

Глава 17

Я пошел поужинать с Хавьером. Его совсем недавно уволили с работы, и ему нужно было если не утешение, то хотя бы компания. Домой я пришел, когда на часах было почти десять. Я живу на улице призрачного города. Опустив металлические жалюзи и навесив на них замки, китайцы расходятся по своим домам. Где живут китайцы? Где-то далеко, не в этом квартале. Ты никогда не видишь, чтобы они входили в подъезд или что-то покупали. Ты видишь китайцев только перед их лавчонками или внутри них. Они курят, ожидая чего-то, или перетаскивают огромные тюки с одеждой, завернутые в бежевую бумагу. В сумерки по вечерам на улицах не встретишь ни китайцев, ни цыган, ни русских, ни поляков. Даже индейцы не слоняются из лавчонки в лавчонку с огромными сумищами, в которые они складывают свои покупки. Улица становится совершенно пустынной и тихой, все движение замирает. Выйдя в это время на улицу, ты словно погружаешься в другое измерение, внезапно обнаружив вход на черно-белую фотографию, и ты идешь по ней, зная, что нет никого, кроме тебя, и ты не услышишь ничьих других шагов, кроме своих.

И, тем не менее, открыв дверь подъезда, я замечаю, что уже не один. На мраморных ступеньках лестницы, придающих дому обманчиво-величественный вид вкупе с имеющимися на стенах и потолках лепниной, зеркалами и канделябрами, сидит, сжимая голову руками, Самуэль. Его волосы, собранные раньше в косичку, превратились теперь в нечесанную, спутанную гриву, закрывающую лицо. Он одет в ту же самую камуфляжную форменную рубашку ВВС, что и тем вечером и замызганные джинсы. Одежда и не слишком-то чистые патлы заставляют думать о нем, как о рокере в годах, как о человеке с мало подходящим для обычных людей прошлым, но слишком хорошо подходящим для разгульных буянов, тусовщиков и наркоманов.

– Привет.

Я останавливаюсь рядом с ним. Через несколько секунд он хватается за перила рукой, вроде бы собираясь подняться, но даже не пытается.

– Я не знаю, кто ты, – говорит он, – да это и неважно. Иди ты в задницу! Мне нравится сидеть на лестнице, ясно?

– Ну и сиди, – я открываю стеклянную дверь, отделяющую наши квартиры от лестницы, но, прежде чем она закрылась, я снова слышу за спиной его голос:

– Эй, ты, как там тебя зовут, ты не мог бы подать мне руку? Я здесь, как жирная куча, – откровенничает он. Нарисованный Самуэлем образ кажется абсурдным для этого измочаленного, скорее худощавого, нежели толстого, пьяницы, который сейчас безуспешно старается подняться. Его попытки тщетны до тех пор, пока я не хватаю его под мышки и не помогаю ему встать на ноги, присовокупив свои усилия к его. Он стоит, глядя в сторону улицы, напоминая марионетку, полностью зависящую от туго натянутых нитей в руках кукловода.

– Ты уходишь из дома или, наоборот, приходишь?

– Все меня бросают. Не знаю, какого хрена я делаю, но все меня бросают.

– Ну, так что, ты уходишь или возвращаешься домой? Если хочешь, я тебе помогу.

Самуэль с большим трудом поворачивается ко мне. У него отсутствующий вид и вялые, отвисшие губы, будто он потерял контроль над своими мышцами. Слишком большая нижняя губа придает его лицу выражение скорее слабоумного идиота, чем просто упившегося вдрызг человека. В уголках рта – пятна, следы подсохшей слюны или блевотины. Он медлит с ответом и только кивает головой. Видимо, в голове у него звучит какой-то ответ, но он не может его выговорить.

– Я говорю, что мы совсем не знаем друг друга, – бормочет он.

– Тебя зовут Самуэль.

– Верно.

– И ты живешь в квартире 4Д.

– Ладно, как скажешь. – Я помогаю ему повернуться к лестнице и подняться по ступенькам, а затем удерживаю его на ногах до прихода лифта. Пока мы поднимаемся в лифте, Самуэль прислоняется затылком к стенке и закрывает глаза. Он постоянно сглатывает слюну, почти с каждым вдохом, и я спрашиваю себя, не свалится ли он. Я думаю, что, если он упадет, я так и оставлю его лежать съежившимся на полу лифта. Я отправлю этого франта обратно вниз, чтобы на него наткнулся какой-нибудь другой сосед. Удивительно, но, когда лифт неожиданно останавливается на четвертом этаже, Самуэль, хоть и на полусогнутых ногах, но все еще держится. Он выходит, внимательно глядя перед собой, я выхожу следом. Я созерцаю, как Самуэль, слегка согнувшись, стоит перед своей дверью, роясь в карманах.

– Шлюха драная, – злится он.

– Никак не найдешь ключи?

– Жена, твою мать, так и врезал бы ей пару горячих.

– Будет лучше, если ты позвонишь.

– Да пошел ты на хрен.

– Или дашь мне ключи.

– Вот так вот, теперь я один. У меня никого нет, ни одной, ни другой.

Только тогда до меня дошло, что он хочет сказать. Я подошел к нему, вытащил его руки из

карманов и сунул туда свои, чтобы поискать ключи.

– Педрила, – бормочет он, пьяно хохоча.

Я открываю дверь, вхожу первым, включаю свет и жестом даю понять, чтобы он шел за

мной. Он понуро плетется следом с низко опущенной головой.

– Закрой дверь, – приказываю я. Не обращая на меня внимания, он, пьяно пошатываясь,

продолжает идти вперед, правда теперь более уверенно. Самуэль добирается до дивана и садится на него с такой осторожностью, будто перед ним ветхий стул, и он не знает, не развалится ли этот стул под его тяжестью. Я сам закрываю дверь и иду на кухню. Нахожу там початую бутылку вина и возвращаюсь в комнату вместе с бутылкой и двумя бокалами.