Чтение онлайн

— Жрать потом. Но можно в комнату принести тазик с водой.

Комната оказалась аскетичной, под стать всему городу: кровать с соломенным матрацем, грубый деревянный стул, стол с подпалинами, ночной горшок в углу.

Я поставил рюкзак у кровати, проверил чистоту постельного белья и выругался, углядев пару грязно-желтых пятен. Вроде постирано, но все равно грязно. Придется ночевать в спальнике, или покупать белье.

Спустя несколько минут в дверь постучали — мальчишка-слуга занес таз с дымящейся водой и поставил на стол.

Когда дверь закрылась, я достал из рюкзака бритвенный набор и дошел до стола с тазиком.

В комнате не было зеркала, однако стоило мне распахнуть крохотное окно и пожелать, как ледяная Ци потекла из моего ядра, послушно формируя лед на столе.

Секунды — и стол передо мной обзавелся зеркалами, такими же, что были на трюмо в моей квартире из той, прошлой жизни. Абсолютно идентичные зеркала, до паутинки почти незаметных трещин на углу, которые оставил сын, додумавшись повесить над трюмо мишень от дартса.

Ледяная поверхность была идеально гладкой и прекрасно отражала и убранство комнаты и мое загорелое, обветренное лицо с жесткими чертами.

Я намылил лицо, взял бритву… и замер, увидев морщинку. Вертикальную борозду между бровей.

Я пытаюсь рассмотреть себя, убедиться, что просто показалось.

— Ну нет, — бормочу. — Ну, рано!

Однако морщина не исчезает. И, тщательно всматриваясь, я нахожу на левом виске еще и пару седых волос.

Меня накрывает тоской и депрессивными мыслями. Нет, я понимаю, что я не старею с невероятной скоростью, что морщина появилась от постоянно нахмуренного выражения лица, а седые волосы на виске — из-за чрезмерного количества стресса и приключений.

И вроде бы ничего, пустяковые изменения, которые не помешают мне дожить и до ста двадцати, и до ста пятидесяти, что для практиков считается средним возрастом. А может, и дольше проживу, особенно если достигну пятой стадии, сравнявшись со Свен Дэем. Или вовсе шагну на шестую, превзойдя настоятеля. Там уже старости, как таковой, не будет. Однако…

Однако даже если практик перестанет стареть, он рано или поздно умрёт. Сколько практиков достигли пятой и шестой стадии? А сколько из них живы? Только Гуань-ди и, пожалуй, старый любитель приходить к костру.

Я вспомнил Богдана, старосту из последней деревни. Вдруг он прав? Что толку даже в двухстах, трехстах лет жизни, если она все равно закончится?

Только вот я уже видел — видел на себе и на других — как это бывает. Сначала появляется морщина, седой волос, ты убеждаешь себя, что еще не старый. А потом лицо понемногу меняется, утрачивает юношескую мягкость, становится все более жестким. И вот ты уже глядишь на свои фотографии пятилетней давности и недоумеваешь, спрашиваешь себя, неужели еще недавно был этим ребенком. Морщин уже не счесть, кожа грубеет, становится красной или обветренной, расширяются поры. В пальцы въедается машинное масло и грязь с дачного огорода. Растет второй подбородок, а в особо тяжелых случаях отвисает покачивающийся складочкой первый. Хмурое выражение человека, которого жизнь каждое утро бьет ногами, прилипает к лицу намертво, и чтобы улыбнуться, нужно приложить настоящее усилие.

Я долго смотрел в свое отражение в ледяном зеркале, на эту ниточку, на седину, а потом медленно, тщательно выбрился.

Спустившись в общий зал трактира, забился за угловой столик, в тень. Заказал кружку кваса и тарелку чего-то горячего и мясного, не вникая в названия.

Еда показалась безвкусной, квас горчил. Я уставился в стол, механически двигая челюстями.

— Эй, чего это ты такой пасмурный? — раздался над ухом бойкий голос. — Может, принести чего, для настроения? Наше местное вино, говорят, веселит не хуже дорогого столичного!

Я поднял глаза.

Над столом склонилась подавальщица — молодая, румяная, с парой веснушек на носу и бездной наивной энергии в глазах. Улыбка ее была искренней и от этого почему-то стало еще пакостнее.

— Поднять настроение? Боюсь, твое вино не справится.

Ее улыбка немного потускнела, но держалась.

— Ну, в жизни бывает всякое, конечно. Но жизнь-то на этом не кончается. Жизнь хороша, и жить хорошо!

— У тебя вот есть, ради чего жить?

— Конечно, есть! Сынишка у меня, пятилетний. Бегает, смеется, спрашивает о всяком… такой любознательный! Ради одного его смеха жить хочется!

Полагаю, она не думала, что будет с ним через пятьдесят лет. Что к тому моменту и ее не будет, а ребенок станет дряхлым стариком, с местной-то медициной. Кожа сморщится, суставы начнут скрипеть, захрустят колени. Если не сообразит заказать у художника семейный портрет, то будет морщить лоб, пытаясь понять, как выглядела его матушка.

Все это в куда более мягких выражениях я и описал подавальщице.

Улыбка с лица девушки окончательно соскользнула. Возможно, она жалела, что подошла, но отступать не собиралась.

— Есть хорошие моменты, — твердо ответила она, — И ради них я живу.

— Да, есть, — согласился я. — Но мало. И далеко не у всех. И нет ничего, абсолютно ничего, что не обернулось бы прахом спустя тысячелетие. В какой-то момент исчезнет память о потомках твоих потомков. Никто не вспомнит, как звали сына твоего праправнука. Истлеет последнее бревно этого трактира и еще двух-трех, которые возведут на его месте. А все хорошее, что ты когда-то сделала, сотрется из памяти еще раньше. Единственное, что ты можешь сделать для этого мира — закинуть в будущее свои максимально здоровые гены.

— Что такое «гены»?

Я отмахнулся.

— Слово из умных книг… Неважно. Ты это уже сделала, оставила потомка. Теперь можно либо оставить еще нескольких, либо прекращать жить, потому что ничего более значительного ты совершить не в силах. Всё тленно. Абсолютно все.

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазками, покачала головой и ушла.

Я поднял кружку и залпом выпил остатки кваса. Горьковатый напиток не смыл вкус собственной горечи.

Может, и вправду вина заказать? Выпить пару литров, а завтра уже к Крайслерам. И не задавать себе вопросы о будущем, чтобы снова не споткнуться о ту же самую тему и не погрязнуть в мыслях о тленности бытия.

Я почувствовал на себе взгляды и метнул взгляд на соседний столик, где сидели двое крепких мужчин.

— Чего вам?

Они тут же отвели глаза, сделав вид, что увлечены беседой.

А можно и кулаками помахать, вон как раз кандидаты есть. Без техник, без всяких приемов, просто набить кому-нибудь лицо. Или пусть мне набьют.

Тут вернулась подавальщица.

— Жить надо для себя! — с видом человека, нашедшего ответ на загадку века, сказала она. — Ради своих эмоций! Какая разница, что будет через тысячу лет? Смысл в том, что мне сейчас хорошо, когда я вижу закат, или грушу с дерева срываю и ем. Мне радостно, когда мой сын обнимает меня, и мне этого хватает. Это — настоящее. Это — мое! Люди живут ради впечатлений, ради того, что здесь и сейчас, а не для того, чтобы что-то там кому-то там оставить. Я вот сына выращу, научу, что правильно и неправильно, если Ками позволят, увижу внуков.